непоправимого.
Наконец купол замерцал и начал таять. Я не стал дожидаться, пока он исчезнет полностью и рванулся сквозь истончающийся барьер. Защитное поле обожгло кожу, словно я прошел сквозь стену из раскаленных игл, но мне было плевать.
Выскочив из круга, я помчался к лесу. Позади кричал Гдовского. Его усиленный магией голос приказывал остановиться. Слова долетали обрывками: «…дет Псковский… немедленно… наказание…». Плевать. Пусть потом накажет как захочет. Главное сейчас — найти Свята. Найти пока не поздно.
Лес встретил меня враждебной темнотой. Он простирался вокруг лагеря на десятки километров во всех направлениях — густой, полный опасностей, готовый поглотить любого неосторожного путника. Привычные ночные звуки — уханье сов, шорох мелких зверьков, скрип старых деревьев — казались зловещими. Где-то вдали выл одинокий волк, и его тоска резонировала с моей собственной.
Свят с только что полученной третьей руной мог переместиться на значительное расстояние. Но я знал человеческую природу. В моменты, когда нас терзает невыносимая душевная боль, мы ищем место для утешения. Есть только одно место, где мог укрыться Свят. Место, дарящее воспоминания о Вележской. Место их тайных встреч, их близости, их страстной любви. Живописная поляна у ручья в нескольких километрах от лагеря.
Я бежал, не разбирая дороги, активируя Турисаз для пространственных перемещений. Руна пожирала силы с пугающей скоростью. Каждый рывок забирал часть энергии, заставляя ныть мышцы, а легкие — гореть. Пространственные прыжки не предназначены для марафона — эта способность рассчитана на короткие дистанции.
Я остановился на краю поляны, тяжело дыша. Сердце колотилось как бешеное, каждая клетка горела от боли, а в боку кололо от быстрого бега. Но главное — я нашел его. Живого.
Тверской сидел на поросшем мхом бревне у самой воды. Плечи опущены, голова наклонена, руки безвольно висят между колен. В темноте его фигура казалась изваянием, вырезанным из черного камня.
— Я не смог убить тебя, Псковский, — тихо сказал он, не оборачиваясь.
Голос Свята звучал глухо, безжизненно. Как у человека, потерявшего последнюю надежду.
— Я слабак и должен был сложить голову на арене. Тогда ты прибежал бы не ко мне, а к Вележской…
Я медленно подошел и сел рядом. Журчание ручья, шелест листьев, далекий крик ночной птицы — все эти звуки казались оглушительно громкими на фоне нашего молчания. Я ждал. Нужно было дать ему выговориться, излить боль, которая разъедала душу.
— Ей нравилось убивать, — наконец заговорил Свят. — Она поняла это после первого отбора. Призналась, что испытывала удовольствие, когда видела, как жизнь покидает жертву… Это давало ей ощущение власти. Абсолютной власти над жизнью и смертью…
Он повернул голову и посмотрел мне в глаза.
— Она планировала убить меня в нашу первую встречу здесь. На этом самом месте. И знаешь, почему она этого не сделала?
Свят часто заморгал, борясь с подступающими слезами.
— Сказала, что убить меня — это как убить беззащитного щенка. Что в этом нет вызова, нет острого ощущения, которое она искала. Убийство должно быть борьбой, противостоянием, танцем на грани. А я… Я был слишком доверчивым, слишком влюбленным, слишком наивным. Она смотрела на меня и видела не противника, а мальчишку. Забавного, милого и безобидного…
В его голосе прорезалась горечь.
— Представляешь? Единственная причина, по которой я остался жив — не любовь, не привязанность, даже не расчет. А жалость. Снисходительная жалость хищника к слишком слабой добыче!
— Свят…
— Нет, дай договорить! — он резко повернулся ко мне. — Моя первая любовь оказалась маньячкой! Психопаткой, которая получала удовольствие от чужих смертей! Смешно, правда? Святослав Тверской, романтик и идеалист, влюбился в серийную убийцу!
Он рассмеялся — резко, надрывно. Этот смех был страшнее любых слез.
— Мы все здесь маньяки, — тихо сказал я, пытаясь найти правильные слова. — Ты, я, Вележская — все без исключения. Разница только в мотивах и степени осознания. Она убивала ради удовольствия. Я убиваю ради мести — каждая руна приближает меня к цели. Ты убиваешь ради выживания — реализуешь базовый инстинкт. Но результат один — горы трупов.
— Нет! — голос Свята сорвался на крик, и он вскочил на ноги так резко, что бревно подо мной качнулось. — Не смей нас сравнивать! Не смей ставить в один ряд! Мы убиваем, потому что вынуждены! Потому что правила Игр не оставляют выбора! А она… Она наслаждалась этим! Искала возможности убить! Планировала убийства как другие планируют свидания!
Он прошелся по поляне взад-вперед, размахивая руками. Движения были резкими, дергаными, словно он пытался стряхнуть с них засохшую кровь.
— Она рассказала мне, как выслеживала Ямпольского. Как подкараулила его в душевой. Как подошла к нему, когда он… — Свят запнулся, не в силах произнести. — И знаешь, что самое мерзкое? Она гордилась этим!
Он остановился спиной ко мне, глядя в темный лес за ручьем.
— Мы были первыми друг у друга, — продолжил он уже тише, почти шепотом. — Здесь, на этой поляне. Ирина была другой. Нежной и страстной. Шептала мне слова любви, клялась в вечной верности. Я думал, что нашел родственную душу. Человека, который понимает меня, принимает таким, какой есть.
Свят вернулся и снова сел на бревно, но теперь ближе ко мне.
— А она просто играла. Потом призналась — ей было любопытно. Любопытно, каково это — заниматься любовью с человеком, которого планируешь убить. Сможет ли, зная, что в любой момент может перерезать мне горло. Ей было интересно — как долго продержится эта игра. Когда я пойму, кто она на самом деле. Когда сбегу от нее в ужасе. Или попытаюсь убить сам.
— Но ты не сбежал…
— Не сбежал, — согласился он с горькой усмешкой. — Хуже того — я находил ей оправдания. Когда начал подозревать после смерти Онежской — говорил себе, что ошибаюсь. Когда практически уверился после убийства Ямпольского — убеждал себя, что это совпадение. Я любил ее, понимаешь? Любил настолько сильно, что готов был закрыть глаза на очевидное. Любовь делает нас не только слепыми — она делает нас соучастниками. А потом она переспала с тобой…
Слова встали между нами каменной стеной. Я напрягся, ожидая взрыва. Но Свят говорил спокойно, почти отстраненно.
— Она рассказала мне все на следующий день. Рассказала в подробностях — где, как и что вы делали. Хотела проверить мою реакцию — что я сделаю, узнав о предательстве? Убью тебя в припадке ревности? Убью ее? Или проглочу, как последний слабак?
