моего биологического отца и были лишь инструментами в его руках — но от этого не становились невиновными.
— Обвинил бы в измене и казнил прилюдно, — ответил Козельский после паузы. — У князей есть право так поступать с собственными гвардейцами! Но имейте в виду, — добавил старик, и в его голосе появились предостерегающие нотки, — что в захвате вашего имения участвовали почти все. А массовые казни в Империи не приветствуются, да и гвардия вам еще понадобится.
Он помолчал, глядя на меня с выражением, которое я не мог прочитать до конца. Многие десятилетия при княжеском дворе научили его скрывать истинные чувства за непроницаемой маской — такой же непроницаемой, как каменные стены Псковского кремля. Интересно, что он на самом деле думал обо мне? О бастарде, который убил законного князя и занял его место? О мальчишке, который дерзил старику, прослужившему Роду больше, чем я прожил на свете? Наверняка его мысли были куда менее почтительными, чем его слова.
— Идемте к гвардейцам! — повелел я, развернулся и шагнул к лестнице.
Башню, как и Кремль, строили в незапамятные времена, и потому лестница внутри нее была винтовой. Крайне неудобное решение, учитывая высоту сооружения, но выбирать не приходилось. Каменные ступени были отполированы тысячами ног — за века по ним прошли сотни князей, тысячи воинов, десятки тысяч слуг.
Сейчас башня выполняла роль памятника — молчаливого свидетеля былого величия. Ни смотровую площадку, ни звонницу давно не использовали по назначению. Колокола, когда-то созывавшие жителей города на вече или предупреждавшие о приближении врага, молчали уже несколько поколений. Даже Рунный купол не включали — Рунный камень, способный укрыть башню от атак, был деактивирован много лет назад. Впрочем, с этим я решил разобраться чуть позже. Псковскому Кремлю требовалась модернизация, и это было делом будущего, которое приближалось, с каждым шагом вниз по винтовой лестнице.
Козельский молча семенил следом, стараясь не отставать. Его шаги эхом отдавались от каменных стен, смешиваясь с моими. Возможно, старик прикидывал, как извлечь выгоду из перемены власти. Возможно, оценивал меня — мою силу, мой характер, мои сильные и слабые стороны.
Я же думал о гвардейцах, которые ждали меня внизу. О решении, которое мне предстояло принять. Я им не доверял. Не потому, что ждал удара меча в спину, хотя и этого нельзя было исключать, а потому, что не ждал помощи в случае мятежа или измены. Эти люди служили Игорю Псковскому. Эти люди выполняли его приказы — даже самые чудовищные. Эти люди еще недавно видели во мне врага, и вряд ли смерть их старого князя в один миг изменила это восприятие.
Мы достигли подножия башни. Массивная дубовая дверь, окованная железом, открылась с протяжным скрипом, впуская нас в ослепительно белый мир зимнего дня. Снег хрустел под ногами и искрился на солнце миллионами крошечных бриллиантов. Морозный воздух вновь обжег легкие, заставив меня глубоко вдохнуть.
Гвардейцы выстроились в длинную шеренгу у ворот княжеского дворца — молчаливые, неподвижные, похожие на статуи в черных доспехах. Их было около сотни — элита Псковского княжества, лучшие из лучших. Воины, прошедшие через ад сражений с Тварями. Воины, закаленные в крови и огне. Воины, которые теперь смотрели на меня настороженными глазами.
Я медленно двинулся вдоль строя. Козельский следовал за мной на почтительном расстоянии, стараясь не мешать. Снег поскрипывал под моими сапогами, и этот звук был единственным, что нарушало мертвую тишину.
Я останавливался и смотрел в глаза каждому гвардейцу, вспоминая их лица. Полгода назад я хотел уничтожить их всех — разорвать на куски, утопить в их собственной крови, отомстить за каждую пролитую слезу, за каждый крик боли, за каждую секунду агонии, которую пережили мои близкие.
Но сейчас я отчетливо понимал, что рунные воины были лишь инструментом в руках князя Псковского. А теперь попали в мои руки. Меч не виноват в том, что им убивают невинных, — виноват тот, кто держит его в руке. Виноват тот, кто отдает приказы. Виноват тот, кто решает, кому жить, а кому умереть.
Каждый гвардеец держал перед собой левую руку с оголенным запястьем, чтобы я мог увидеть количество рун. Это была традиция — древняя, как сама Империя. Рунные воины гордились своими рунами, и демонстрация их количества была знаком уважения к новому князю.
Я смотрел на эти руки — на светящиеся символы, вытатуированные на коже. Три руны, четыре, пять, шесть… Большинство гвардейцев были средними рунниками — достаточно сильными, чтобы представлять угрозу для обычных людей, но недостаточно могущественными, чтобы тягаться с элитой. Несколько командиров могли похвастаться семью и даже десятью рунами — серьезные противники, которых следовало опасаться.
Гвардейцы меня боялись — даже высокорунные командиры. Я отчетливо чувствовал это, когда останавливался перед каждым из них. Страх витал в воздухе как запах — кислый, едкий, почти осязаемый. Они боялись меня так, как боятся более крупного хищника — инстинктивно, на уровне древних рефлексов, заложенных в каждое живое существо.
Я закончил осмотр и отошел от шеренги на несколько шагов. Остановился перед строем, расставив ноги на ширину плеч и взглянул поверх голов бойцов.
На узком балконе над входом в княжеский дворец стоял князь Владлен Волховский и внимательно наблюдал за происходящим. Его немыслимо мощная аура чувствовалась даже отсюда и напоминала о том, что я не один. Напоминала о том, что за моей спиной стоит Имперский Совет — или, по крайней мере, один из его представителей.
Старик явно страховал меня, готовый убить любого, кто посягнет на мою жизнь. Его присутствие было одновременно утешительным и раздражающим — я не любил чувствовать себя под чьей-то защитой. Но пока выбирать не приходилось.
Я обвел взглядом гвардейцев — медленно, внимательно, давая каждому из них почувствовать его тяжесть, и на мгновение усилил давление своей ауры. Так, как это делал князь Игорь Псковский. Они стояли неподвижно, затаив дыхание, и ждали. Ждали слов, которые определят их судьбу.
— Приветствую вас, доблестные воины Рода! — начал я, и мой голос разнесся над двором, отражаясь от каменных стен многократным эхом.
Эти слова были традиционными — такими же древними, как сама гвардия. Их произносил каждый князь, вступавший на престол. Их произнес и Игорь Псковский двадцать лет назад, стоя на этом же месте, перед этими же людьми — или их предшественниками.
— Я не воспитывался в этих стенах, — продолжил я. — Не рос в этом дворце, не учился у лучших наставников Рода, не впитывал с молоком матери традиции
