и обычаи Псковских. Но я готов принять выработанные веками правила и следовать им — как подобает истинному князю!
Гвардейцы слушали молча. Их лица были непроницаемы, как каменные маски. Они не знали, чего от меня ожидать. Не знали, буду ли я мстить или прощу. Не знали, доживут ли до заката или закончат жизнь на плахе.
— Князья меняются, а гвардия, которая верно им служит, остается! — мой голос зазвенел сталью. — Это аксиома. Это закон. Это правило, которое переживет нас всех. Когда на моем месте будет стоять следующий князь — вспомните эти слова! Вспомните и передайте их своим преемникам!
Я сделал паузу, давая словам осесть в умах. Ветер бросил мне в лицо горсть снежинок, но я даже не моргнул. Сейчас я был больше, чем человеком, — я был символом. Символом власти, символом перемен, символом новой эпохи, которая только начиналась.
— Многие из вас прошли Игры Ариев, — продолжил я. — Вы знаете правило: все, что было на Играх, остается на Играх. Это священный закон. Закон, который защищает победителей и побежденных. Закон, который позволяет нам двигаться дальше, не утопая в трясине прошлого.
Я услышал, как десятки гвардейцев вздохнули с облегчением. Они поняли, к чему я веду. Поняли, что я собираюсь сказать дальше. И это понимание было написано на их лицах — смесь надежды и недоверия, облегчения и страха.
Прощение далось мне нелегко. Каждое слово жгло язык, каждое предложение было маленькой смертью. Я отпускал свою ненависть — ту ненависть, которая питала меня все эти месяцы, которая давала силы выживать, которая превращала меня в того, кем я стал. Я отпускал ее — и чувствовал, как внутри разрастается пустота, но эта пустота была мне необходима, и я отчетливо это понял только сейчас.
— Все, что случилось полгода назад в Изборске, останется в Изборске! — я повысил голос, чтобы каждый услышал и запомнил. — Я не буду мстить, потому что вы выполняли свой долг! Долг воинов, присягнувших на верность своему князю! Долг людей, которые не имели права ослушаться приказа!
Тишина, последовавшая за моими словами, была оглушительной.
— Этого же я жду от вас сейчас! — продолжил я, позволив голосу стать твердым как сталь. — Верности и исполнения долга! Я не требую абсолютной преданности — знаю, что ее нужно обрести в совместных боях. Но я требую службы. Честной, преданной, беспрекословной службы! Империи, Псковскому княжеству и вашему Апостольному князю!
Гвардейцы слушали, и на их лицах медленно проявлялось понимание. Они осознали, что выживут. Осознали, что не будет казней, не будет крови, не будет мести. Осознали, что получили второй шанс — шанс, которого не заслуживали, но который я дал им.
— В вашей службе ничего не меняется! — чеканил я каждое слово, вбивая его в головы моих новых подданных. — Те же обязанности. Те же привилегии. Та же плата за предательство — жизнь. Вы служили Роду Псковских — и будете служить ему дальше. Единственное, что изменилось, — это фигура на троне.
Я обвел строй долгим, тяжелым взглядом. Взглядом человека, который принял решение и не собирался от него отступать.
— Завтра сюда съедутся все арии нашего княжества, — объявил я, переходя к более практичным вопросам. — Это будет большое событие. Важное событие для нас всех. Вечером жду командиров с докладом о мерах по обеспечению безопасности встречи! Завтрашний день должен пройти идеально. Без инцидентов. Без сюрпризов. Без крови — если только кто-то не решит ее пролить первым!
Тишина длилась мгновение — короткое, до того момента, пока гвардейцы осознали, что я закончил свою короткую речь.
— Служу Псковскому Княжеству! — одновременно гаркнули они, словно по команде.
Их голоса слились в единый рев — мощный и оглушительный. Рев сотни глоток, произносящих древнюю клятву верности. Рев бойцов, которые приняли нового князя — пусть неохотно, пусть со страхом, но приняли.
— Служу Империи! — выкрикнул в ответ я, и мой голос перекрыл эхо их слов.
Князь служит Империи, а гвардия служит князю — цепь замыкается. Я стал звеном в этой цепи и занял место, которое еще вчера принадлежало человеку, убившему мою семью. Ирония судьбы была жестокой. Но я давно привык к жестокости.
Строй распался по моему знаку. Гвардейцы расходились по своим постам, и я смотрел им вслед, чувствуя облегчение и усталость одновременно. Первый шаг был сделан. Первое испытание пройдено. Теперь меня ждали другие — более сложные, опасные и интригующие.
Козельский материализовался рядом, словно из воздуха.
— Мудрое решение, мой князь, — тихо сказал он. — Не все бы на вашем месте смогли переступить через личное ради общего.
Я не ответил. Просто кивнул и направился во дворец. Мне хотелось остаться в одиночестве хотя бы на короткое время. Ноги несли меня сами — по уже знакомым коридорам, мимо портретов давно умерших предков, мимо слуг, склоняющихся в глубоких поклонах. Несли в княжеский кабинет.
Завтра мне предстояло сыграть важную роль еще в одном спектакле. Роль скорбящего сына, проливающего слезы над прахом отца — того самого отца, которому я собственноручно отрубил голову. Роль юного, но решительного апостольного князя, готового защитить свой трон от любых посягательств.
В том, что посягательства будут, меня убедил старик Волховский. Он был уверен, что горячие головы обязательно найдутся, несмотря на поддержку Императора. Отчаянные, жадные до денег и власти, искатели удачи находились всегда.
Это была еще одна славная традиция, доставшаяся нам в наследство от воинственных предков. Традиция убивать тех, кто слаб. Традиция брать силой то, что не дают по праву. Традиция проверять на прочность каждого, кто осмеливается возвыситься над толпой.
Я был намерен пройти эту проверку.
Глава 5
Призрак из прошлого
В кабинете Апостольного князя Псковского было неуютно. Видимо, это помещение не обновляли со времен, когда княжеством правил мой биологический дед или даже прадед — эпохи сменялись, люди рождались и умирали, а древние каменные стены оставались неизменными, храня память о тех, кого уже давно не было в живых.
Камни хранили холод веков — казалось, они впитали в себя стужу сотен зим и теперь медленно, неохотно отдавали ее обратно. Даже разожженный камин в углу не мог справиться с этим могильным холодом — поленья потрескивали, оранжевые языки пламени плясали за чугунной решеткой, но не грели.
Гобелены, закрывающие грубую кладку, были по-своему великолепны и украсили бы залы Псковского исторического музея. Под ногами расстилался огромный
