с едва заметной хрипотцой. Хотел почувствовать ее запах и коснуться кожи.
— Войдите, — громко сказал я и обернулся, отступая от окна.
Дверь открылась, и в кабинет уверенно шагнул высокий, сухощавый парень.
Мое сердце пропустило удар. Время словно остановилось, замерло на долю секунды, а потом возобновило свой бег с удвоенной скоростью. В груди что-то болезненно сжалось, а в горле встал ком.
Правнук старика Волховского был очень похож на брата — убитого мною Александра. Те же русые волосы, заплетенные в традиционные арийские косы. Те же огромные темно-серые глаза — глубокие и внимательные. Тот же разлет бровей, та же линия подбородка, та же посадка головы — гордая и надменная. И наглый, насмешливый взгляд — точно такой же, каким смотрел на меня Александр в момент нашей первой встречи на Играх.
Если бы я увидел этого парня на улице, не зная, кто он такой, то усомнился бы в собственной адекватности. Подумал бы, что схожу с ума, что призраки прошлого наконец настигли меня и начали материализоваться в реальном мире. Воспоминание об Александре — о том, как угасала жизнь в его глазах, превращая их в мертвые стекляшки, вспыхнуло перед внутренним взором с ослепительной яркостью.
— Алексей Волховский, — представился он и вытащил из-за спины бутылку водки.
Парень склонил голову в коротком, формальном поклоне — ровно настолько, насколько требовал этикет, ни градусом больше, и уставился на меня в ожидании ответного жеста. В его глазах читалось любопытство, смешанное с настороженностью. Он изучал меня, оценивал, и пытался понять, с кем имеет дело.
— Олег Псковский, — тихо произнес я, выдержав паузу, которая показалась мне бесконечной, и добавил, глядя ему прямо в глаза. — Убийца твоего старшего брата.
Алексей замер на месте, словно наткнувшись на невидимую стену.
— Зачем ты начал разговор с этого признания? — сухо спросил он.
Голос парня не дрогнул, но благодаря обостренному восприятию, которое давали руны, я почувствовал, как ускорилось его сердцебиение. Он был взволнован, хотя старался этого не показывать. Взволнован и, возможно, напуган — хотя страх прятался где-то глубоко, надежно скрытый за маской наглой самоуверенности.
— Чтобы ты понимал, с кем имеешь дело, — ответил я, не отводя взгляда. — Чтобы между нами не было недомолвок и тайн. Чтобы ты не узнал об этом от кого-то другого в самый неподходящий момент.
— Прадед сказал мне об этом, — медленно произнес Алексей. — Еще до того, как вызвал сюда.
Значит, Владлен позаботился о том, чтобы его правнук знал правду. Это было мудро — и неожиданно честно для старого интригана, чья жизнь состояла из хитросплетений лжи и полуправды.
— Обет мести ты уже принес? — спросил я с насмешкой, отзеркалив выражение лица Алексея — ту же наглую, вызывающую ухмылку, которая играла на его губах.
Парень не ответил сразу. Он смотрел на меня откровенно оцениваяющим взглядом, который скользнул по моей фигуре, задержавшись на запястье, а потом вернулись к лицу.
— Я не был на Играх, но знаю, что там происходит, — ответил он наконец, чуть помедлив. Его голос звучал ровно, почти равнодушно, но я чувствовал напряжение, скрывавшееся за этим показным спокойствием. — Все, что было на Играх Ариев, остается на Играх Ариев. Так гласит традиция, которой сотни лет. Я не стану тебе мстить.
Он снова замолчал, и кривая усмешка на его губах стала горькой.
— К тому же на моем запястье нет ни одной руны, а на твоем их — десять. Я могу быть самоуверенным идиотом, но не самоубийцей. Даже моя гордость не настолько велика, чтобы бросаться на человека, который может убить меня одним движением пальца.
В этих словах была честность — грубоватая и прямолинейная, но именно такая честность всегда импонировала мне больше, чем изящная ложь. Этот парень не пытался играть в благородство, не пытался изображать из себя того, кем не был. Он признавал свою слабость открыто — и в этом была своя сила.
— Хорошее начало, — признал я.
Алексей расслабился — его плечи чуть опустились и напряжение, превратившее его фигуру в тугую пружину, спало. Он поднял бутылку водки, демонстрируя ее мне, словно охотничий трофей.
— Давай выпьем за знакомство, — сказал он и тряхнул головой, словно отбрасывая неприятную тему, и русые косы качнулись, скользнув по плечам. — Прадед рассказывал, что ты предпочитаешь прямой разговор церемониям. Вот я и подумал — к черту церемонии! Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на расшаркивания!
— Адъютант предлагает князю распить бутылку водки в его кабинете? — все с той же насмешкой спросил я, приподняв бровь.
— Будущий адъютант! — нашелся Алексей, и на его губах заиграла озорная улыбка, обнажившая ровные белые зубы. — Князь еще не взял меня на службу. Формально я просто гость, который пришел засвидетельствовать почтение. А гость вполне может предложить хозяину выпить — это древняя традиция, освященная веками!
Он был находчив — это мне нравилось. На Играх такие парни выживали дольше других, потому что умели выкрутиться из любой ситуации, повернуть обстоятельства в свою пользу и подобрать нужные слова.
— Это мы вскоре исправим, если пообещаешь одну вещь! — сказал я, делая шаг к нему.
— Какую?
Глаза парня загорелись, а брови взметнулись вверх. Он явно ожидал чего-то серьезного — клятвы верности, как минимум.
Я сделал скачок.
Мир мигнул, исчез на долю секунды, и я материализовался прямо перед Алексеем — так близко, что увидел, как дрогнули его густые ресницы. Он запоздало отшатнулся, округлив глаза. В них на мгновение промелькнул страх — первобытный, инстинктивный страх добычи перед хищником, страх, который невозможно скрыть или подавить. Но парень быстро взял себя в руки, хотя его дыхание участилось, а на лбу выступили капельки пота.
Бутылка водки перешла из его рук в мои — я сделал молниеносное движение, которое он даже не успел отследить взглядом. Я поднял ее на уровень глаз, рассматривая этикетку с преувеличенным вниманием. Водка была дорогой, из тех, что производят небольшими партиями и продают за безумные деньги коллекционерам и ценителям.
— Ты даешь обет трезвости! — объявил я, глядя парню в глаза.
Алексей моргнул. Раз, другой. На его лице отразилась целая гамма эмоций — удивление, недоверие, возмущение и, наконец, понимание. Он ожидал чего угодно — но только не этого.
— Хорошо, папочка! — он нагло и вызывающе усмехнулся, а затем кивнул.
А потом сделал то, чего я совершенно не ожидал
