предмет. Зажигалка Zippo. Серебряная, с гравировкой: «Моему герою. С». Подарок на третью годовщину. Максим щелкнул крышкой. Огонек дрогнул.
Тогда была весна. Не та суровая московская, а щедрая, бархатная весна Хэмптонса. Они ужинали на террасе, залитой последним алым светом. Стол был уставлен простыми вещами, которые она обожала. Паста, что она сама приготовила, но для него лучше ресторанной), и бутылка итальянского вина.
— Три года, — проговорила она, положив подбородок на сложенные ладони.
Её глаза смеялись.
— Ты ещё не начал храпеть. Это хороший знак.
— Я никогда не храплю, — с достоинством парировал он, наливая ей вина.
— Врешь. Но я привыкну.
Она достала из кармана своего лёгкого кардигана маленькую коробочку, обтянутую тёмно-синим бархатом.
— Не смей говорить, что это слишком. Просто… взгляни.
В коробочке лежала серебряная Zippo. Гладкая, тяжеловатая, идеально отполированная. На боковой грани была выгравирована надпись: «Моему герою. С.»
— Это потому что ты спас меня от скуки, — поспешно сказала она, как будто смущаясь этой искренности. — И от папы. И от всех этих идиотов в смокингах. Ты достал меня из той жизни, как принц из сказки. Только без дракона.
— Твой отец и есть дракон, — усмехнулся он, принимая подарок.
Металл оказался приятно тёплым от её рук.
— Вот именно! Ты его победил. Не мечом, а умом и терпением. И тем, что полюбил его сумасшедшую дочь.
Она протянула руку через стол и коснулась его пальцев, сжимавших зажигалку.
— Я не верю в рыцарей. Но верю в тебя. Ты мой герой. Самый любимый и самый надёжный.
Он щёлкнул крышкой. Чистый, уверенный звук. Чиркнул колесиком. Вспыхнуло ровное, устойчивое пламя. В его свете лицо Стефани казалось тёплым и бесконечно родным.
— Буду беречь, — тихо сказал он. И это была не ложь. В тот момент он не лгал.
— Чтобы помнил, — прошептала она в ответ, и в её глазах отразилось то самое пламя. — Что у тебя есть дом. И я.
Пальцы в кабинете сами сжали зажигалку, пытаясь поймать ускользающее тепло того вечера. Но металл был вечно холодным. Как стекло в кабинете. Как то неба, что он разбил вдребезги.
В тысячах километрах отсюда, на другом берегу океана, в огромном пустом доме на Лонг-Айленде, Стефани Шелдон стояла у панорамного окна.
Там шел дождь. Нудный, холодный, бесконечный дождь, смывающий краски осени. Девушка похудела, осунулась. Она смотрела на серые волны пролива, туда, где исчез катер с человеком, которого она любила больше жизни и которого теперь ненавидела каждой клеткой своего тела.
Стефани неуверенно поднесла руку к стеклу, пропуская холод через пальцы. Другая ладонь легла на живот…
Максим в Москве прижался лбом к ледяному стеклу своего кабинета.
Они стояли так, разделенные океаном, идиотами политиками, ложью властей и проливающейся чужой кровью. Две фигурки на огромной шахматной доске, где партия уже закончилась, а фигуры забыли убрать в коробку.
Максим видел в снежной круговерти её силуэт в синем платье.
Стефани видела в струях дождя его улыбку.
— Я ненавижу тебя, — прошептала она дождю, и тут же добавила гораздо мягче: — И я люблю тебя.
Мужчина захлопнул зажигалку. Звук был резким, как выстрел.
А где-то на Тверской проснулся мальчик, лет десяти, часто дыша ото сна. Ему приснился сон про русского шпиона и его жену… И, как это не удивительно, про зажигалку.
— Прости, Стеф, — сказал Горелов пустоте.
Он убрал подарок бывшей супруги в сейф, рядом с наградным пистолетом, и повернул тяжелую ручку. Щелчок замка поставил точку. Разведчик вернулся. Человек остался там, под дождем, навсегда.
На столе завибрировал защищенный телефон.
— Слушаю, — ответил он.
— Товарищ полковник, новые вводные по ближневосточному направлению. Зайдете к генералу?
