Коргоруш - Константин Викторович Ермихин

Но мальчишка уже ничего не слышал. Переживания дня, незаметно подкравшись, навалились на него, и он заснул прежде, чем успел услышать ответ на свой вопрос.

9

Егору снилось очень хорошее: он бежал через перелесок, шлёпая босыми ногами по горячему песку. Он знал, что впереди, за изгибом тропинки, ждут родители. Мальчик прибавил ходу, завернул за поворот, взбежал на пригорок и наконец увидел их. Родители сидели в поле, окружённые высокой травой. Папа нареза́л большой арбуз с алой сердцевиной, а мама играла на гитаре. Наверное, она что-то пела, но что именно, Егор не слышал. На покрывале между ними лежали бутерброды, варёные яйца, хлеб, пельмени… Пельмени в поле? Ну да, а почему бы и нет? Егор понял, что он ужасно голоден, и в общем-то всё равно, откуда посреди поля взялись горячие, исходящие паром пельмени.

Мама подняла взгляд, прикрыла рукой глаза от яркого солнца, а потом радостно замахала рукой, приветствуя сына.

«Егорка!» – позвала она, и голос разнёсся эхом по округе.

Папа бросил резать арбуз и тоже закричал:

«Горыч! Беги скорее!»

Егор набрал побольше воздуха в лёгкие и что есть силы побежал вниз с пригорка.

Ему казалось, что он не просто бежит – летит, почти не касаясь тропинки ногами. Необыкновенная радость переполняла грудь. И что тут такого особенного? Подумаешь, арбуз, подумаешь, папа и мама… Сколько раз они вот так сидели! Ну, не было раньше пельменей, подумаешь! Дались ему эти пельмени!

Вдруг кто-то сзади толкнул Егора в плечо. Мальчик запнулся и упал, зарывшись лицом в придорожную траву. Тут же поднялся. Огляделся в поисках обидчика и увидел самого себя, сидящего вместе с родителями на прогалине в высокой траве. Его двойник в маленьких круглых чёрных очках уже уплетал за обе щёки алый арбуз. А мама кормила его пельменями и приговаривала: «Кушай, Егорушка! Кушай, мой хороший!» А папа отреза́л всё новые и новые куски арбуза, которые тут же исчезали в ненасытном брюхе двойника. Тот жадно чавкал и бубнил набитым ртом: «Хорошее им-мя, хорошее…»

Егор хотел закричать. И не смог. Он снова побежал. Бежать стало тяжело, будто взбираешься на крутую гору, хотя глаза говорили, что он несётся вниз. А самое главное, что мама с папой не приближались! Наоборот, отдалялись с каждым шагом. Ноги налились тяжестью. Мальчик посмотрел вниз и увидел, что вместо песчаной тропинки теперь у него под ногами гнилые яблоки. Он проваливается в них по колено… по пояс… по грудь… и внезапно с головой уходит в гнилое яблочное море.

С невероятными усилиями снова выбравшись на поверхность, он увидел, что море раскинулось от горизонта до горизонта во все стороны. Удушливый запах не давал вдохнуть полной грудью. Из глубины яблочной бездны поднялась гигантская мохнатая рука и подняла его в воздух. Огромные рыжие кошачьи глаза появились перед ним в воздухе, и ветер оглушительно взвыл: «У-мау-мяй! Мау-мяй, мяе мау-мя-а!» Мальчик пытался вырваться, но мохнатая рука не отпускала. Он изловчился и пнул её. Что-то зарычало и забулькало в ответ. Появилась другая рука, на этот раз лысая. Она влепила мальчишке оплеуху, как будто в отместку за то, что он обидел её волосатую сестру. Мохнатая рука разжалась, и мальчик полетел вниз.

В это же мгновение он проснулся. И понял, что всё ещё падает. Правда, полёт длился совсем недолго: не прошло и секунды, как он шлёпнулся на спину и больно ударился затылком обо что-то металлическое.

– Проснулся наконец-то, – проворчал хриплый голос.

Голос был знакомый и незнакомый одновременно. Мальчик сел. Огляделся. Лопаты, вилы, топоры и вёдра… Он не сразу понял, что проснулся в дедушкином сарае, а когда сообразил, то вспомнил всё: и то, как гулял по саду, и как встретил лохматого парня с кошачьими глазами, а потом странного чёрного человека, и то, как… ой, бли-ин! Слёзы потекли по щекам. Мальчишка пытался унять их, яростно тёр глаза и шмыгал носом, но слёзы не хотели останавливаться.

– Ну-ну, не хнычь, – раздался над головой тот же хриплый голос, и мохнатая рука утёрла горестный поток с его лица. – Слезами, как говорится, горю не поможешь. Но кое-что мы всё ж таки можем сделать.

– Верно говорит дядька Жихарь: нечего сопли распускать. Авось сможем мы тебе помочь, есть у нас одна мыслишка.

Мальчик сидел опустив голову и боялся открыть глаза. Казалось, что если он это сделает, то всё, что случилось с ним вчера, снова станет реальностью. А так… так ещё была надежда, что это лишь сон, и если не просыпаться, то ничего плохого не произойдёт.

Кто-то толкнул его в бок:

– Уходить нам надо. Скоро дядька Прохор проснётся, делами по хозяйству станет заниматься. Нехорошо будет, если он нас тут увидит. Мы-то с Жихарем привычные, облик поменяем или невидимками станем, а ты…

– А я ему всё расскажу, и он…

– Ничего он не поймёт. Он думает, что внук его дома с матерью, а тебя за самозванца примет и участкового позовёт, – сбил Жихарь взметнувшуюся было надежду. – Хватит болтать. Ступайте. Нечего вам время попусту терять, поспешать нужно.

Мальчишка и Коргоруш осторожно выбрались из сарая, отодвинули доску в заборе и юркнули в рассветный туман. Жихарь осторожно приставил доску обратно и прижал пальцем вылезший гвоздь, чтобы тот знал своё место. Палец обожгло жаром. Жихарь неприязненно скривился и сунул палец в рот, чтобы унять боль.

– Ну что же ты так, дядька Жихарь? Не бережёшь себя, – раздался за спиной неприятный голос.

Жихарь обернулся и заглянул в круглые стёкла очков. Вместо отражения он увидел только черноту, самую чёрную, какую довелось ему повидать.

– Али забыл, что не любит железо нечисти – кусается? – ехидно спросил облюдок. – А ты пальцами за гвоздь хватаешься! Напомнить тебе, сколько нашего брата железо в могилу свело?

– Кхм… – прочистил пересохшее горло овинник. – Дык он оцинкованный, гвоздь-то. Ерунда.

– А чего это ты с утра пораньше решил забор починять? Вроде не твоя это забота.

– А приходится. Коргоруш у нас молодой, больше думает о баловстве, чем о хозяйстве. Вот я понемногу и присматриваю…

– Ну-ну, присматривай, – разрешил облюдок. Его высокое тощее тело начало трансформироваться, превращаясь в копию мальчишки, только что покинувшего двор дядьки Прохора. – Только помни, что теперь я тут хозяин. Захочу – снесёт Прохор твой овин. Ты же не хочешь, чтобы последний овинник в округе остался без дома? Долго ли ты протянешь под солнцем без крыши над головой?

Жихарь глухо зарычал. Лысый кулак его