первые строки, как вдруг Габриэль Бенишу, не глядя больше, на хозяина дома, проходит к стене и останавливается перед висящим на ней портретом, а потом и говорит с некоторой задумчивостью:
— М-м… Гиммлер. Ну, да… Генрих Луитпольд. Интересный персонаж.
— Луитпольд? — уточнил страдавший до этого на полу Левитан, которого, почему-то, заинтересовало это имя и он, подогреваемый интересом, даже привстал на локте: — Это имя такое?
— Луитпольд, это имя его отца, — подтвердил Габриэль Бенишу и показал на потрет.
— Очень красивое имя, — произнёс Левитан и снова улёгся на пол, чтобы продолжить страдания.
А у Моргенштерна застряло какое-то очередное, едкое слово в раскрытых устах, он был удивлён. И в тоже время таращил на учёного глаза. И в комнате, при этом, повисла ужасная тишина. Такая тишина, что страдающий на полу от выгорания души доносчик, не понимая, что случилось, снова поднимает голову и оборачивается: а чего вы там все притихли? И лишь после этого Фриц Моисеевич соглашается:
— Да, это Гиммлер, ты прав, сефард, по-моему, ты первый, кто его угадал.
⠀⠀
⠀⠀
Глава тридцать четвёртая
⠀⠀
В гору дорога идёт, от дождя промокла вся
И ноша его тяжела, давит поклажа на плечи,
И скоро икры его заболят
Но человек уже начал путь,
Сделав первый свой шаг.
— Так что там за дело? — после произведённого эффекта наконец интересуется еретик.
И тогда шиноби обращается к хозяину дома:
— Уж скоро ночь, чтоб время не тянуть, учёному давайте предоставим, тетради, как предмет для изученья. Пусть разглядит и в приближенье первом, даст мнение экспертное своё, пусть скажет, наконец, что это за тетради. Продукт и результат холодной мысли, или каракули какого-то безумца?
То, что эти тетради ещё могут быть и мошенническим продуктом, юноша упоминать не стал, но этот аспект и без упоминаний сам собой подразумевался.
Конечно, на Моргенштерна произвел большое впечатление тот факт, что этот жалкий сефард-уголовник, в одежде гойского работяги и ужасных ботинках, узнал персону на портрете. Но судя по лицу Фридриха Моисеевича, он всё ещё сомневался в компетенциях этого человека. Моргенштерн подумал немного, но потом всё-таки согласился:
— Ладно, пусть посмотрит, хуже не будет. — Но потом предупредил юношу. — Хотя… Хотя может и набрехать. За сефардами такое сплошь и рядом водится.
После этого он достаёт ключ, отпирает дверь в спальню и уходит из комнаты запирая дверь с другой стороны. Юноша идёт к столу, и садится на лавку, Бенишу следует его примеру. И даже страдающий Левитан встаёт с пола. Его тоже заинтересовало происходящее и он, кажется, стал страдать значительно меньше. Доносчик также присаживается на лавку рядом с шиноби и спрашивает:
— Господин убийца, и что вы думаете, вот этот вот, — он кивает в сторону еретика, — разберётся в тех надписях?
— На сей вопрос ответит только время, — пожимает плечами шиноби, — ну а сейчас, я должен сделать выбор: мне дело это продолжать усердно или забросить глупую затею.
— А, теперь понятно, — говорит Левитан и смотрит на учёного, который в свою очередь, смотрит на него. И тут в комнату возвращается Моргенштерн. Он несёт одну тетрадь. Садится на хозяйский стул во главе стола, бегло пролистывает тетрадь, а потом протягивает её учёному с этакой миной сомнения: держи, конечно, но ничего ты в ней не поймёшь.
Габриэль Бенишу взял тетрадь, и сразу открыл её на первой странице. Шиноби полагал, что тот начнёт вдумчиво читать написанное, но еретик не задержался на первой странице и пяти секунд. Пролистнул её… На следующей тоже, и на следующей, и наверное, лишь на шестой он закрыл тетрадь и сказал:
— Во-первых, это не начало, во-вторых, это не подделка, писал всё это какой-то грамотный прикладник. И хорошо знал, что писал. Таблицы с температурами и продолжительности реакций, те, что на второй странице: надо, конечно, разбираться, но внешне всё записано, оформлено грамотно. В-третьих, мне нужен карандаш и бумага. И время, чтобы понять, про что тут написано. О чём здесь идёт речь. Потом и вам объяснить.
Странное дело, доносчик совсем позабыл про свои страдания, и даже как-то повеселел, и сказал молодому человеку:
— А я вам сразу сказал, что дело стоящее, а вы мне ещё не верили.
Но были и те, кто ещё сомневался во всё этой затее:
— А бархатный халат, тапочки и сигару вам не подать, майн хеарц (моё сердце, мой дорогой)? — язвительно поинтересовался Фриц Моисеевич.
— Не подать, — твердо ответил ему учёный. А шиноби меж тем взял тетрадь и тоже стал её пролистывать… И… Он тоже понял, что это тетрадь не первая. После чего он поинтересовался у хозяина дома:
— Мой друг, найдётся ли у вас бумага?
— Найдётся, — буркнул тот и снова зазвенел своими ключами. — Но мне кажется, это обычная и наглая прихоть!
— Это не прихоть, балда. Мне нужно делать записи! И первую тетрадь не забудь, — нагло добавил Бенишу ему вслед. И ещё посмеялся потом: — Хех… Хитрец, думал меня провести.
И снова Моргенштерн вернулся с тетрадью, парой каких-то жёлтых листов бумаги, исписанных, с одной стороны, и карандашом. Всё это он положил перед учёным. Тот сразу взял тетрадь, потом листок бумаги. Положил её перед собой и начал читать первую страницу.
— Кстати, а долго ты тут собираешься сидеть? — на всякий случай поинтересовался Моргенштерн.
— Не знаю, — бросил ему в ответ учёный, — три-четыре дня… Думаю, что за четыре управлюсь, если тетрадей всего две.
И тогда хозяин дома сразу обернулся к шиноби:
— Хёрен зи мир цу, майн либэ (послушайте меня, мой дорогой), я, конечно, совсем не против этих ваших научных изысканий, может быть даже, в каком-то смысле, и «за», но вот что я вам скажу напрямую, уне экивокс (без всяких экивоков): у себя дома, на ночь, я оставляю только женщин, и вот это вот ничтожество. — Тут Фридрих Моисеевич кивнул на Левитана. — У него тут и блюдце своё есть и горшок. А этого арабского мужика, — теперь хозяин дома указал на Бенишу, — я дома у себя не оставлю. — Он задорно покачал пёрышком на шляпе. — Нихт айнмайль троймен (даже и не мечтай)!
— Это потому, что у него всего одна цепь, — пояснил такой расклад Левитан. Но так как это ещё больше запутало и юношу, и учёного, он продолжил пояснения: — Этот гад меня на ночь к столу приковывает, а вашего дружка, господин убийца, ему приковывать нечем. Вот он и отказывает вам.
Свиньин ещё в первый раз заметил, что крепкие
