могу судить, познакомить меня с образом мыслей — вообще с личностями "новых людей", которых я не мог изучать, живя за границей. Экземпляры, с которыми я должен был познакомиться, представлялись вам в весьма выгодном, почти идеальном свете — иначе вы бы не дали мне того портфеля… но представьте: все, что я в нем нашел, за исключением дневника, поразившего меня своею честною правдивостью и неподдельным энтузиазмом, — все может служить материалом… только с сатирической, юмористической точки зрения! Эта точка зрения особенно применяется "молодому юноше", к русскому "Лео", г-ну ***. Это опьянение самообожания рядом с изумительной бездарностью (я много читал плохих стихов на своем веку, но вирши г-на *** все превосходят!). Этот догматический тон при таком невежестве! Все это просится в карикатуру. И заметьте — меня нисколько не смущает резкость мнений; меня изумляет эта пустота, воображающая, что она "на 20-м году жизни уже разрешила все вопросы науки и жизни" (textuel). (Прошу вашего извинения, любезнейшая ****, в том, что так жестоко выражаюсь о молодом человеке, в котором вы принимаете такое живое участие; но я не могу говорить иначе. Мне кажется, что и тут ваше добрейшее сердце вас обмануло: из молодых людей, подобных ***, никогда ничего не выходит. Откиньте все его разглагольствования о собственной особе под предлогом идеи и вы удивитесь, какой там останется нуль…»
«Нет, любезнейшая ****, это еще не новые люди; я знаю таких между молодыми, которым гораздо более приличествует подобное наименование. Зато в дневнике высказывается прекрасная, свободная душа, которой я от всего сердца желаю счастья, т.е. исполнения ее заветных надежд и намерений, клонящихся к добру и благу меньшей братьи» («Русск. Старина», 1883, кн. 10–12, 322–323.)
Из реакционеров современников в «Нови» Тургенев, как мы теперь знаем, вывел кн. П. А. Вяземского в образе кн. Коврижкина. Признания Т. по этому поводу сделаны в недавно опубликованных нами письмах к П. В. Анненкову 23 ноября 1876 г. (См. И. С. Тургенев «Документы по истории литературы и общественности», вып. 2-й. М. 1923 г.)
По совету Анненкова Тургенев удалил из романа «памфлетические» места, о чем и писал 30 ноября 1876 г. ему: «С общими вашими замечаниями насчет памфлетических шпилек я согласен — и непременно во время корректуры (мне будут присылаться листы) их выковырю. — Иных будет очень жаль, скажу прямо: прозвище князя Коврижкина "лакеем-энтузиастом" я, кажется, оставлю».
Достоевского же, судя по не опубликованной пока в целом переписке И. С. с Анненковым за те годы, он не изобразил в романе, и сообщение Ф. М., бывшего в то время уже большим идейным противником Тургенева, надо отнести на счет его излишней подозрительности.
152. Долг в 50 р., взятых у И. С. Тургенева в 1863 году, Ф. М. собрался уплатить в 1875 году. Об этом он рассказывает выше в письме 6 июня 1875 г. Эпизод этот нашел себе отражение в воспоминаниях Анны Григорьевны; относящееся сюда место из воспоминаний ее и письмо Ф. М. к Тургеневу о деньгах и расписка Тургенева о получении долга напечатаны в издании Центрархива: «Из архива Достоевского. Письма русских писателей». Москва, Госиздат, 1923, стр. 110–112 и 123–129. Весь эпизод с возвращением Тургеневу денег живо рассказан самой Анной Григорьевной в ее записках, находящихся в Центрархиве: «В марте 1876 года, — сообщает Ан. Гр., — произошло одно недоразумение, очень взволновавшее Федор. Мих., тем более что за 2–3 дня перед тем у мужа был приступ эпилепсии. К Федору Михайловичу пришел один молодой человек, Алекс. Феод. Отто (впоследствии поселился в Париже под псевдонимом Онегина и составивший ценную коллекцию Пушкинских книг и вещей). Г. Отто сказал, что его друг И. С. Тургенев поручил ему побывать у Фед. Мих. и получить остальную часть должных ему, Тургеневу, денег. Ф. М. удивился и спросил — разве Тургенев не получил от Анненкова тех 50 руб., которые он уплатил Анненкову где-то в поезде, и объявил, что Тургенев выслал ему в Висбаден 50 талеров и эти 50 талеров он отдал в июле прошлого года П. В. Анненкову для передачи Тургеневу. Отто подтвердил получение этих денег, но сказал, что Тургенев помнит, выслал в Висбаден не пятьдесят, а сто талеров, и потому считает за Ф. М. еще 50. Причем показал письмо Ив. Серг. Ф. М. очень взволновался, предполагая свою ошибку, и тотчас вызвал меня.
— Скажи, Аня, сколько я был должен Тургеневу, — сказал муж, представив мне гостя.
— 50 рублей.
— Верно ли, хорошо ли ты помнишь, — взволновался муж.
— Отлично помню, ведь Тургенев в своем письме сам обозначил, сколько посылает.
— Покажи письмо, где оно у тебя.
Конечно, письма не было у меня под руками, но я обещала отыскать его и просила молодого человека заглянуть к нам через дня два. Ф. М. очень был расстроен возможною с моей стороны ошибкой и так беспокоился, что я решила просидеть хоть всю ночь, но найти письмо. На беду корреспонденция (архив прежних бумаг) Ф. М. находилась тогда в порядочном хаосе, и пришлось просмотреть по меньшей мере 400–500 писем, пока я наконец не напала на тургеневское. Прочитав письмо и убедившись, что ошибки с нашей стороны не произошло, Ф. М. успокоился. Когда через два дня пришел г. Отто, мы показали ему письмо Тургенева, он был очень сконфужен и просил дать ему это письмо, чтоб он имел возможность послать его Тургеневу, причем обещал письмо нам возвратить. Недели через три г. Отто вновь явился к нам и принес письмо, но не то, которое мы ему дали, а письмо самого Федора Мих. из Висбадена, в котором он просил Тургенева выслать ему 50-ю талерами. Таким образом, недоразумение объяснилось к нашему полному удовольствию, пострадал только А. Ф. Отто, который написал много лет спустя»… (На этом обрывается запись Анны Григорьевны.)
153. «Гражданин» не прекратился, но продолжал выходить до 1878 г., когда ресурсы издателя истощились вовсе. — Через десять лет Мещерский, получив субсидию от Александра III, вновь начал издание газеты под тем же названием и с направлением еще более реакционным.
