вознаградить саму себя за усилия. Достала бутылку «Черного Доктора» поняла, что куда-то дела штопор. Посмотрела на бутылку, прикидывая как бы половчее открыть ее. К сожалению «Черный Доктор» был закупорен самой настоящей пробкой из пробкового дерева, а не пластиковой крышкой, которую можно было срезать ножом. Она достала нож и попыталась затолкать пробку в горлышко. Утомилась. Сдула волосы со лба.
Сходить к соседям за штопором? Так она тут никого ещё не знает, недавно ведь Комбинат квартирку выделил, мебели почти нет — кухонный гарнитур светлого дерева из спецзакупа, кровать в спальне со шкафом, и всё. Зал это пустая комната с голым паркетом, посередине, прямо на полу, телевизор «Sony», он стоял прямо на полу, потому что тумбы под него Катерина так и не подобрала, в спецзакупе предлагали отечественную, лакированную, с резными уголками, и Катерина отказалась, сказав, что лучше пусть на полу стоит, чем на этом. У стены — четыре нераспакованных картонных ящика, перевязанных шпагатом, с надписями маркером по-английски: «KITCHEN», «BOOKS», «WINTER», «MISC». Надписи делал кто-то на сборах в Софии, в семьдесят восьмом, когда она впервые перевозила вещи, и с тех пор ящики, передвигаясь с ней по стране, эти английские надписи сохранили, и Катерина с ними не расставалась, сама не знала почему. Вроде обычные картонные ящики… но как будто выбросив их — она бы выбросила и свою прежнюю жизнь, жизнь Екатерины Рокотовой и окончательно стала бы Кривотяпкиной. Надо бы в загс сходить, фамилию поменять.
Шторы в зале она не повесила. То есть шторы у неё были — настоящие, тяжёлые, песочного шёлка, купленные ещё в Финляндии, — но карниз в этой квартире был дешёвый, белый, пластмассовый, прибитый строителями криво, и вешать на него финский шёлк Катерина не могла, это было бы как надеть «фирму» поверх ватника. Поэтому окно в зале зияло чёрным прямоугольником на улицу, и по вечерам, проходя мимо двери, она всякий раз ловила себя на том, что отводит взгляд: смотреть в это голое окно ей было неприятно, как смотреть в зеркало без макияжа.
Зал она вообще обходила. Заходила раз в день — включить «Sony», посмотреть программу «Время» стоя, потому что сесть всё равно было не на что, — и возвращалась на кухню, в свою маленькую обжитую крепость, где на гарнитуре стояла итальянская кофеварка-гейзер, на холодильнике — жестяная банка датского печенья (печенья там давно не было, но банку Катерина не выбрасывала, держала в ней чай), а на стене над столом висел один-единственный предмет, который она в этой квартире повесила: маленькая, в простой деревянной рамке, чёрно-белая фотография — она сама, в форме сборной СССР. Нет, к соседям за штопором она не пойдет.
Да, квартира пустовата и соседей она не знает… и вообще в незнакомом городе совсем одна, если не считать Нинки, но Нинке она так и сказала, чтобы та не вздумала приходить, потому что единственный выходной она хочет от всех от них отдохнуть — и от команды, и от нее, Нинки, помощницы тренера и от самого тренера и вообще от жизни такой.
Она поставила кастрюлю на плиту, выбрала самый маленький огонь и стала нарезать сыр. Сыр резался с трудом, нож был тупой. Дома и тупой нож… мужика нужно, подумала она, интересно этот Полищук ножи точить умеет? Должен уметь, вон какой хваткий, сразу же Жанне под юбку залез, этот времени терять не будет…
Она положила сыр в кастрюлю и некоторое время смотрела на то, как он плавится на дне, потом — разорвала целлофан на упаковке «Золотого Якоря» и достала оттуда шоколадную конфету. Съела конфету, глядя в кастрюлю. Интересно, подумала она, а что сейчас девчонки из команды делают? Например, эта Бергштейн? Она тоже тут не местная, но ведет себя как солдат Швейк в присутствии подпоручика Дуба — делает вид что ей везде хорошо… вот же ненормальная. Или Салчакова например — она же с юга, тут недавно, но все равно, наверное, выходной интересно проводит, а она — в кастрюлю с сыром глядит. Эх. Надо бы вино открыть… есть же способ — бить донышком об стенку и гидроудар пробку вытолкнет…
Она с сомнением повертела бутылку «Черного Доктора» в руках. Целый день одна, подумала она, а ведь день только начался. Прилично ли начинать пить вино в первой половине дня?
— А к черту. — сказала она и поставив бутылку на стол — воткнула в пробку вилку. Ударила по рукояти вилки ладонью. Затрясла отшибленной рукой и с уважением посмотрела на бутылку. Сразу видно — не дешевка какая, настоящая бутылка, хорошая пробка.
Прозвенел дверной звонок — динь-дон. Неужели Нинка? Она же ей сказала — не приходить. Чего приперлась? Хотя если это она — и ладно, хоть не одна вина с фондю будет…
Она прошла в прихожую и открыла дверь, потому что глазка на двери не было, а цепочку она еще не поставила…
— На улице теплынь сегодня! Ты гулять не ходила? Снежок и тепло! — в квартиру ворвалось стихийное бедствие и закружило по прихожей. — Пошли гулять⁈ Ух, какой у тебя халат красивый, настоящее кимоно! Ваташи ва Лиля-дес!
— Стоять! Куда пошла! — рявкнула она на стихийное бедствие. — Ты же вся в снегу! Отряхнись сперва! Я тут полы мою, знаешь ли! И… какого черта тебя у меня нужно, Попрыгунчик? Сегодня выходной! Матч послезавтра!
— Я знаю. — говорит Лиля, вставая на половик у двери, снимает с головы красно-белую шерстяную шапочку с помпончиками и ею — стряхивает снег с плеч и коленок. — Но это ж домашний матч будет, «Трудовики» к нам приедут, а не мы к ним, вот.
— … и? Стоять! Куда в сапогах⁈
— Так у тебя тапочек нет…
— В носках походишь!
— Злая ты, Дуля.
— Не называй меня так! И… — она закрыла глаза, вздохнула, выдохнула и снова открыла глаза. Моргнула от неожиданности, потому что сияющие Лилины глаза оказались совсем рядом.
— Это ты так успокаиваешься, да? Помогает?
— … да чтоб тебя. Вина будешь? «Черный Доктор».
— Буду. А конфеты есть? И чем у тебя так вкусно пахнет?
— Ах ты ж! У меня сыр сейчас сгорит! — она бросается на кухню и выключает плиту. По всей квартире растекается запах расплавленного сыра. Она грустно смотрит на кастрюлю.
— Фондю хотела сделать? Кто же на газу сыр плавит? — заклядывает у нее через плечо Лиля. — Витька говорит водяная
