почти бесшумно прибыл в Красноярск ранним холодным утром, когда город ещё спал, закутанный в сибирскую позёмку. Максим и Кошкин вышли на широченный перрон и оба замерли. Вокзал сильно изменился. Новые продолговатые вывески, другие лица людей, другие запахи улицы. Но дело было не в этом. Дело было в том, что мир, который они оставили несколько лет назад, исчез. Растворился, вот просто взял и растворился. И никто не ждал их возвращения, никто не встречал их.
Максим не стал ждать попутку или автобус. Он почти бежал по обледенелым улицам, туда, где когда-то стоял барак, где жила Наталья, где рос Ванятка, в свой дом. Кошкин едва поспевал за ним, иногда спотыкаясь, но не отставал. В груди у Максима горел холодный огонь и надежда, что дверь откроется, и она будет там, с детьми, с пирогами, с улыбкой, с любовью.
Он завернул за угол и остановился. Барак стоял на месте, все такой же серый, обшарпанный, с облупившейся краской и покосившимся крыльцом. Но окна были другие, нет старой трещины на стекле и пластыря на нем. И на двери новый замок, блестящий, чужой, не родной.
Максим поднялся на крыльцо, постучал. Никто не открыл. Он постучал сильнее и тогда дверь распахнулась. На пороге стоял незнакомый мужчина в рабочей робе, сонный, недовольный.
— Ты кто? спросил он, щурясь.
— Я… я здесь раньше жил, выдавил беспокойно Максим. Здесь жила семья Ковалевых и Егоровых. Наталья, её сын…
— Не знаю никаких Ковалёвых и Егоровых, отрезал мужчина. Нам эту квартиру дали недавно. А кто до нас был не наше дело.
— А куда они переехали? Может, вы знаете?
— Сказал же не знаю. Идите отсюда, нечего людей с утра будить, а то милицию позову.
Дверь захлопнулась. Максим стоял, глядя на облупившуюся краску, на щербатый порог, который когда-то сам чинил. Внутри всё оборвалось.
— Пойдём к соседям, тихо сказал Кошкин, положив руку ему на плечо.
Тетя Даша жила рядом, в такой же барачной комнате. Максим помнил её, бойкую, говорливую, всегда с пирогами. Она открыла дверь не сразу, долго смотрела в глазок, потом осторожно приоткрыла.
— Чего надо? спросила она, и голос ее был жестким, незнакомым.
— Тетя Даша, это я, Егоров, Максим, сказал он. Я вернулся.
Она побледнела. Попыталась захлопнуть дверь, но Максим успел подставить ногу.
— Я не враг, меня реабилитировали, быстро заговорил он, доставая документ. Вот, смотрите, все бумаги. Меня подставили. Ежова арестовали, дело пересмотрели.
Тетя Даша взяла бумаги, долго водила по ним пальцем, хотя читать, наверное, не умела. Потом вернула и молча посторонилась.
— Заходи, сказала она глухо. Но помни: ты здесь не нужен.
Комната была такой же тесной, как и прежде, но пахло теперь не пирогами, а кислой капустой и дешёвой махоркой. На столе лежали газеты, старые, ещё с портретами Ежова. Тетя Даша опустилась на табурет, сложила руки на коленях.
— Ты бы лучше не приходил, Егоров, сказала она, грубо и жёстко. Мы тут все очень намучились из-за тебя.
— Что случилось? спросил Максим, хотя сердце уже знало ответ.
— А то и случилось, она тяжело вздохнула, тяжело, по-старушечьи. Как тебя забрали, так и понеслось. Ванятку в школе дразнили «сын врага народа». Он дрался, его исключили. Наталью пробовала работать, так ее везде выгоняли как «жена изменника». Она плакала, металась, писала куда-то, в Москву, да кто её слушал? Никто.
Максим сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он хотел спросить про девочку или мальчика, но боялся, что голос дрогнет.
— А ещё, продолжала тетя Даша, у них же дочка родилась, уже после того как тебя забрали. Лариса назвали. Мы её почти не видели, Наталья никого не пускала, боялась, что и ребенка заклеймят дочерью изменника.
— А потом? выдавил Максим.
— А потом она собрала вещи и уехала. Сказала только: «Не могу здесь больше». И всё. Детей забрала, Ванятку и малую. И уехала. Куда никто не знает.
— И никто не знает, куда? переспросил Кошкин.
— Никто, повторила тетя Даша. Говорили, может, в Солонцы подались, к деду вашему, к Дорофеичу. А может, в другой город. Время такое, люди пропадают, и не спрашивай.
Максим встал, сунул документ в карман. В голове шумело. У него есть дочь. Лариса. Она никогда не видела отца.
— Спасибо, тетя Даша, сказал он. Извините, что побеспокоил, за беспокойство.
— Ты извини, что мы тебя врагом считали, ответила она. Но тогда так было. Выживали как могли.
Он уже взялся за дверную ручку, но тетя Даша остановила его.
— Погоди, Егоров. Ты хоть знаешь, что сейчас на заводе творится?
— Нет, ответил Максим. А что там?
— Ничего хорошего. Всех твоих людей разогнали. Производство танков свернули. Теперь там непонятно чем занимаются. Не ходи туда, не надо. Себе дороже.
Максим кивнул и вышел.
На улице он долго стоял, глядя на новое окно своей бывшей квартиры. Кошкин молча ждал рядом.
— Что будем делать? Наконец спросил он наконец.
— Сначала Солонцы, ответил Максим. Если Наталья уехала, она могла податься к Дорофеичу. У неё больше никого не было.
— А если её и там нет?
— Тогда будем искать дальше.
Они двинулись не на вокзал, а на окраину города, туда, где кончался асфальт и начиналась просёлочная дорога на Солонцы. Максим знал этот путь, когда-то он ездил здесь на своей «Ниве», в другой жизни, которая теперь казалась сном. Сейчас у него не было ни машины, ни лошади, ни даже попутки. Только ноги и надежда.
— Дойдём? спросил Кошкин, глядя на темнеющее небо.
— Дойдём, ответил Максим. К утру будем на месте.
Они двинулись вдоль дороги, обходя лужи и колдобины. Ветер сильно дул в лицо, нёс позёмку, но Максим шёл быстро, почти бежал. Кошкин едва поспевал, иногда задыхался, но не жаловался.
В Солонцах они были уж как начало светать. Деревня спала, лишь изредка лаяли собаки. Луна освещала покосившиеся заборы, заколоченные окна, черные провалы сараев. Максим узнал избу Дорофеича, ту самую, с резными наличниками, которую когда-то подправлял. Дверь была заколочена крест-накрест, крыльцо разобрано. Он постоял, глядя на темные окна, и тихо сказал:
— Прости, дед. Не уберег.
Кошкин стоял рядом, не мешая.
— Где будем отдыхать? спросил он, сил нет совсем, обратно дорогу я сейчас не осилю
— У бабки Агафьи, ответил Максим. Она старая, но добрая. Должна пустить.
И они пошли по деревне,
