стучась в редкие окна, где ещё горел свет.
Глава 12
Солонцы. Пепел
Бабка Агафья открыла свою старую потертую дверь не сразу. Долго гремела старыми засовами, шеркала по половицам, бормотала что-то неразборчивое, то ли молитву, то ли проклятие в их адрес. Наконец дверь приоткрылась, и в щель выглянуло сморщенное, как печёное яблоко или курага, лицо с живыми, цепкими глазами.
— Кого там нелегкая принесла? спросила она сипло, ворча, но без злобы.
— Здравствуйте, бабка Агафья, сказал Максим. Я Егоров. Может помните меня? Приезжал к Дорофеичу несколько лет назад.
Она прищурилась, вгляделась, потом вдруг распахнула дверь широко как только могла.
— Ба! воскликнула она. Сергеич? Живой? А мы уж думали, сгинул ты где, как многие, кто уже не вернулся.
— Живой, ответил Максим. Пустите отдохнуть и переночевать. И товарищ со мной.
— Проходите, проходите, гости добрые, засуетилась старуха. Место есть. Печка тёплая, картошка в чугунке. Не богато, но чем богаты тем и рады.
Изба у Агафьи была такой же, как у Дорофеича, бревенчатая, с низким потолком, везде лежат травы, запах соответствующий… В углу висели пучки зверобоя, мяты, ещё каких-то растений, названий которых Максим не знал. На печке дремал черный кот Вася, сворачиваясь клубком.
Агафья накрыла на стол: черный хлеб, вареная картошка с солью, кружка кипятка. Максим и Кошкин набросились на еду, сказывалась дорога, холод и пустой желудок. Старуха смотрела на них, качала головой.
— Дорофеича жалко, сказала она. Хороший был дед. Правильный. Не зазнавался. А умер как собака, в сугробе. Нашли только через день. Промерз весь, а в руке бутылка. Не выдержал, видать, одиночества.
— Я виноват, глухо сказал Максим. Не приехал, не проведал.
— А что бы ты сделал? усмехнулась Агафья. Ты ж тогда в лагере сидел. Слышали мы. По деревне слухи ходили,говорили, враг народа, диверсант. А я не верила. Не такой ты человек, Сергеич. Я людей чую.
— Спасибо, ответил Максим. А Наталья? Она не приезжала?
— Нет, Агафья вздохнула. Не было её здесь. Я бы знала. У нас деревня маленькая, все на виду. Спрашивала я про неё, никто не видел. Может, в райцентр подались, а может, вообще из края уехали. Время такое, сами знаете.
Максим опустил голову. Кошкин молчал.
— Отдыхайте, сказала Агафья, показывая на полати. А завтра день большой, может, чего и надумаете. После ночного путешествия Максим и Кошки уснули мертвым сном. Бабка куда-то ушла и до утра не появлялась, наверно к жениху.
Утром Максим проснулся от холода. За окном серело, на востоке розовела полоска зари. Он лежал, глядя в потолок, и слушал, как Агафья возится у печки, видимо уже пришла. Кошкин спал на соседних полатях, свернувшись калачиком, и тихо постанывал во сне, видно, снилось что-то тяжелое.
Максим поднялся, накинул телогрейку и вышел на крыльцо.
Солонцы просыпались. Из труб валил дым, где-то лаяла собака, скрипела телега. Всё было как раньше и в то же время не так. Дома казались ниже, люди старше, а воздух холоднее. Или это он сам изменился, стал старше на три года, проведённых в аду?
Он пошёл по деревне. Ноги сами несли его туда, где когда-то начиналась его новая жизнь, к мастерской.
Здание стояло на том же месте, но выглядело заброшенным. Дверь была приоткрыта, петли заржавели, окна выбиты. Максим толкнул створку, вошёл внутрь.
Пахло говном. Станки, которые он когда-то чинил, стояли на своих местах, но были покрыты ржавчиной. Токарный, на котором он показывал дяде Коле, как правильно точить, замер с разжатыми тисками. Фрезерный, где он вытачивал первые детали, затянут паутиной.
Максим провёл рукой по станине. Металл был холодным, мёртвым.
— Есть кто? спросил он, хотя знал, что никого нет.
Эхо ответило ему тишиной.
Он прошёл в угол, где стоял верстак, на котором когда-то чинил инструмент. Всё было на месте: молотки, напильники, тиски. Но везде лежал толстый слой пыли. Похоже, сюда никто не заходил с того самого дня, как он уехал
— Здорово, Сергеич, раздалось сзади.
Максим обернулся. В дверях стоял старик, тот самый, с которым он встречался вчера по дороге. В руке старик держал клюку, а в глазах недоверие и любопытство.
— Ты чего здесь ищешь? спросил он.
— Просто смотрю, ответил Максим. Раньше я здесь работал. Инструмент чинил, станки налаживал.
— Знаю, старик кивнул. Я тебя помню. Ты ещё председателю тогда понравился. А потом… ну, сам знаешь.
— Знаю, Максим опустил голову. А председатель где? Жив?
— Умер. Год назад. Сердце. Говорят, когда тебя арестовали, он переживал сильно. Ведь это он тебя в люди вывел. А потом его же и заклеймили «укрыватель врага народа». С работы сняли, пенсию урезали. Он и не выдержал.
Максим молчал. Вспомнил того председателя, коренастого, в кожаном пальто, с кубанкой на голове. Хороший был мужик. Справедливый. Он дал ему шанс, когда никто не давал.
— А колхоз? спросил он. «Красный пахарь» он ещё существует?
— Существует, старик махнул рукой в сторону полей. Только теперь там не пашут, а выживают. Молодёжь в города поразъезжалась, старики остались. Техники нет, ту, что была, разобрали. Лошади дохнут. Одни долги. И новый председатель — бестолковая сволочь.
— Понятно, сказал Максим.
Он вышел из мастерской, постоял на пороге. Поле за деревней лежало под снегом, то самое, где он когда-то помогал сеять, где впервые увидел, как растёт хлеб. Сейчас поле пустовало, и ветер гнал по нему позёмку.
— Что будешь делать? спросил Кошкин, который незаметно подошёл сзади.
— Не знаю, честно ответил Максим. Здесь ничего не осталось. Ни семьи, ни работы, ни людей, которые меня помнят.
— Ты сам себя не помнишь? спросил Кошкин.
— Помню, ответил Максим. Но этого мало.
Они вернулись к Агафье к обеду. Старуха накормила их щами, которые только что сварила, и спросила:
— Ну что, надумали?
— Поедем в Красноярск, ответил Максим. Надо на завод попасть. Хоть через охрану, хоть через забор, но попасть.
— Дело ваше, Агафья перекрестилась. Только будьте осторожны. Время сейчас такое, не ровен час, опять посадят.
— Не посадят, твёрдо сказал Максим. Я теперь реабилитированный. Документы есть.
— Документы, старуха усмехнулась. Документы они и сами писать умеют.
Перед уходом Максим зашёл в избу Дорофеича. Дверь была заколочена, но он нашёл щель, просунул руку и отодвинул засов. Внутри было темно, холодно, пахло запустением. Всё осталось как при старике: стол, лавки, печка, на
