рукой. Кошкина твоего, как тебя забрали, под арест взяли. Потом, говорят, в лагерь отправили. А куда не знаю. Может, на Колыму, может, к вам на БАМ. Воронцов уехал на Урал, писал оттуда плохо там, голодно. Громов в Томске очухался, да только тоже не сладко. Петров… Петров не выдержал, помер. Сердце.
Максим слушал и чувствовал, как внутри всё холоднеет.
— А цех «К»? спросил он.
— Закрыли, Федотыч перекрестился. Опечатали, а потом и вовсе разобрали. Теперь там склад какой-то. Говорят, оборудование ваше, что не успели вывезти, на металлолом пустили. Но я не знаю, сам не видел.
— А танки? спросил Кошкин. Т-34, которые сделали? Куда они?
— Увезли, Федотыч пожал плечами. Говорят, на Дальний Восток. Чтобы с глаз долой. Чтобы никто не вспоминал, кто их делал и для чего. А может, и не на Дальний Восток. Может, на полигон, может, в утиль. Время такое ничего не разберёшь.
Максим сел на корточки, прислонился спиной к забору. Ноги не держали. Всё, что он создавал, цеха, станки, чертежи, коллектив, исчезло. Растворилось, как дым над трубой. Ежов выжег его дело дотла.
— А вы? спросил он Федотыча. Вы-то как? Живы?
— Живу, старик вздохнул. Тяжело, но живу. Комнату дали в бараке, не ту, что раньше, а поменьше. Пенсию копейки. Вот подметаю, добавляю. Сын в армии, дочь замужем в другом городе. Один я.
Он помолчал, потом добавил:
— А Наталья твоя? Ванятка? Нашёл?
— Нет, ответил Максим. Ищу. В Солонцах не было. В Красноярске след простыл.
— Ох, Сергеич, Федотыч покачал головой. За что же тебя так? За что?
— За то, что мешал, ответил Максим. За то, что правду знал. За то, что не боялся.
Федотыч рассказал ещё многое. Как после ареста Максима на заводе несколько дней стояла тишина. Люди боялись даже смотреть в сторону цеха «К». Как приезжали следователи, допрашивали всех подряд, искали «пособников». Как Воронцова выгнали из проходной пинками, как Громова вызывали на Лубянку, как Петрова прямо в цехе, при всех сняли с должности и увели в наручниках.
— Я тогда думал: всё, конец, говорил Федотыч, теребя в руках шапку. Но меня не тронули. Сказали: ты маленькая сошка, иди работай. А потом перевели в дворники, говорят, для твоего же блага, подальше от станков, чтобы не навредил.
— Вы бы не навредили, сказал Максим. Вы лучший инструментальщик, которого я знал.
— Знаю, Федотыч усмехнулся. Да только начальству не до инструментов было. Им бы планы отчитаться, да показатели сдать.
Он помолчал, потом спросил:
— А «Катюши»? Ты их успел?
— Успел, ответил Максим. Но говорят, и их разобрали.
— Жалко, вздохнул Федотыч. Такое оружие могли сделать, а всё закопали. Из-за каких-то склок, из-за власти.
Максим поднялся, отряхнул снег с телогрейки. В душе не осталось ничего, ни злости, ни надежды. Только пустота.
— Спасибо, Федотыч, сказал он. За всё спасибо. За правду.
— А ты куда теперь? спросил старик, глядя ему в глаза.
— В Москву. К Берии.
Федотыч перекрестился.
— Одумайся, Сергеич. Берия это не Ежов. Ежов был волк, а Берия тигр. Он тебя сожрёт и не подавится.
— А мне всё равно, ответил Максим. Если мои танки воюют, я должен быть там. Если Наталья пропала, я должен её найти. А если завод разрушен я построю новый.
— Берия не позволит, покачал головой Федотыч.
— Позволит, твёрдо сказал Максим. Я сделаю так, что он сам меня позовёт.
Он обнял старика, похлопал по спине и развернулся.
— Пойдём, Кошкин. Нам пора.
Они пошли к выходу. За спиной скрипела метла, Федотыч снова принялся за своё бессмысленное дело. Подмётал снег, который завтра выпадет снова. Как символ всего, что осталось от великого завода: бессмыслица, равнодушие, забвение.
Прошло время. Максим и Кошкин работали грузчиками на базаре. Зарабатывали деньги на билет в Москву и на то, чтобы некоторое время пробыть в Москве.
Но мысль про то, что нужно скорее в Москву не давала Максиму покоя.
И вот однажды они поехали на вокзал. Максим купил билеты до Москвы, плацкарт, самые дешёвые. Кошкин молчал, только изредка поглядывал на него с тревогой.
— Егоров, сказал он, когда они сели в вагон. Ты уверен? Берия это не шутка.
— Я ничего не боюсь, ответил Максим. После лагеря бояться нечего.
— А если он тебя арестует?
— Тогда я скажу ему всё, что думаю. И пусть делает, что хочет.
Поезд тронулся. За окном поплыли огни Красноярска, тая в темноте. Максим смотрел на них и чувствовал, как город, который он когда-то считал своим, отдаляется навсегда.
Он возвращался в Москву. Туда, где началась его слава и где случилось его падение. Туда, где сейчас сидел Берия, человек, от которого зависела его судьба. И судьба страны.
— Война будет, сказал он вдруг. Через два года, а до нее еще две войны. И мы должны быть к ней готовы.
— Две войны? Это как? спросил Кошкин.
— Скоро сам узнаешь, ответил Максим.
— А если нас не пустят? спросил Кошкин.
— Пустят, ответил Максим. Когда начнутся бои, каждый инженер будет на счету. Даже тот, кто был врагом народа.
Поезд набирал скорость. Огни Красноярска исчезли за горизонтом. Впереди была златоглавая Москва и неизвестность.
Глава 14
Москва
Поезд тащился до Москвы семь суток. Максим почти не выходил из тамбура, дымил, нервно смотрел на убегающие назад столбы, на редкие огни полустанков. В Сибири всегда так, населенные пункты могут не попадаться сотни километров. Кошкин спал на верхней полке, укрывшись шинелью, храпел и изредка вскрикивал во сне, видно, снились лагерные кошмары, прошлое не отпускает. Внутри у Максима всё замерло в ожидании. Москва это город, где он когда-то победил и где проиграл. Город, где сейчас сидел Берия, заменивший Ежова, новый хозяин НКВД, человек, от которого зависела его судьба.
Они вышли на Казанском вокзале ранним утром. Москва встретила их морозом и суетой. Люди спешили, бежали, толкались. Кто на работу, кто на учебу, кто еще куда. Москва в те годы, пока она не стала муравейником — была прекрасна. Где-то играла музыка, из репродукторов доносились бодрые голоса дикторов. Максиму казалось, что он попал в другой мир: чистый, вылизанный, праздничный. Здесь никто не знал о БАМе, о лагерях, о тех, кто умирал в тайге. Здесь была другая жизнь, совсем другая…
— Куда сначала? —
