так уверен, что мы переедем в Вевей. Ей богу, ей богу это лучше выигрышу! (А главное, тоже, кабы мамаша приехала, это главное! Денег на прожитье достанет, об этом и говорить нечего!)
Обнимаю тебя, обнимаю Соню, будьте веселы, будьте счастливы, ждите меня! Трепещу за вас.
Не мучай себя, спи больше, кушай больше. Кстати, скажи как-нибудь ловче дома, что я приеду в понедельник, на день опоздав. О милая! Благословляю Вас! О, кабы поскорей и счастливо свидеться!
Я здоров совершенно.
Одного только боюсь, что ты не пойдешь вечером на почту и это письмо тебе не попадется сегодня. Может быть я его адрессую тебе на дом.
До свидания ангел, до радостного! Обнимаю Вас обеих.
Ваш весь
Ф. Достоевский.
В Вевее непременно будем. Верь, верь, надейся!
1870 г.
Гомбург,
29/17 Апреля/1870 11 часов утра.
Бесценная моя Аня, сейчас только что приехал на место, еще не ел и не умывался, и рука дрожит: устал и измучился ужасно, а ночью ничего не заснул. Холод до того здесь сильный (хотя солнце светит и ярко), что я очнуться не могу от изумления. Ночью в вагоне (мы были набиты, с Лейпцига, как сельди в боченке) все закоченели и не знали что делать. Вообрази себе к утру, на зеленых полях, появился снежный иней, и все поля, дороги леса и дома были как в густом слое снега до самых семи часов. Здесь первым делом велел протопить. Впрочем кажется я нисколько не простудился. Солнце ужасное, а на дворе ровно +2 градуса Реомюра. Сейчас мне сказали что на прошлой неделе было слишком двадцать градусов тепла, Hotel, в котором я остановился называется Hotel du Parc, и близь самого воксала. Кажется плохенькой; меня привел Dienstmann. Неряшество и комната довольно мизерная, а между тем 1½ флорина. Нумер я занимаю десятый. Ну вот и все, друг мой, покамест обо мне. Немножко голова кружится и очень грустно. Умоюсь, поем, оденусь и пойду в воксал. Проходя мимо слышал в нем концерт; кажется есть публика.
Теперь об тебе голубчик милый: Напиши мне, без утайки, все подробности до тебя касающиеся. Главное, здорова-ли? Не простудилась-ли? Ибо полагаю, что и у вас такой-же холод. Нет-ли новостей? Об Любе напиши голубчик подробно. Поцалуй ее за меня и передай ей мое глубочайшее почтение. Как будешь цаловать ее, то цалуй по два раза — один раз за себя, а второй за меня. Как вы разместились в комнатах? Спит-ли мамаша в твоей. По такому холоду надо бы топить. — Я забыл тебе сказать, Аня чтоб ты на почту ходила за моими письмами скорее позже чем раньше, ибо я могу послать письмо и вечером, а оно придет пожалуй поздно. Впрочем от 4-х бы до 5-ти вот как.
Не взыщи ангел мой бесценный, что пишу кратко: говорю, так устал, что едва перо не валится. Может быть я из этого отеля перееду — очень уж скверен кажется. Что-то напишу я тебе завтра, бесценная моя, насчет успеха? Невыгодно приезжать с расстроенными нервами. А впрочем, что будет то будет; я решился крепиться.
Цалую тебя 1000 раз (на первый случай) Любу также. Не знаю поклонишься-ли от меня мамаше и Ив. Гр-чу{51}51. Если не найдешь не удобным, то поклонись. Не оставляй конверта и письма на виду, чтоб не догадались откудова.
Много бы написал тебе, если-б не был так разбит. В дороге не все один холод был; были и смешные вещи. С Эйзенаха (на рассвете) начиная виды изумительно хороши! Какая зелень!
Не пиши мне, Аня, в Hotel, а пиши poste reslante. Это лучше.
Крепко, крепко обнимаю тебя и цалую, твой любящий тебя всем сердцем муж Федя.
Ф. Достоевский.
Перекрести Любу52 на ночь и поцалуй за меня.
1871 г.
[Дрезден. 1871 г.]
Аня, милый мой голубчик, не переписывай то, что вчера стенографировали; я решился совсем это уничтожить. Но в замен, если не очень отяготит, перепиши самый последний листок (возьми в Русском Вестнике). [По] Если же, например, будешь чувствовать себя нездоровой, то и не переписывай: я просто вычеркну. Заметь, что это надо только к 5 часам, а потому не надрывай себя и не спеши очень. Неугомонную Любку цалую, равно как и господина NN{53} находящегося покамест в тесном уединении и неизвестности, и покамест еще молчаливого, но который задаст себя знать как и Любка.
Тв[ой] Ф. Достоевск[ий].
1-е февраля 4¾ часа.
Разбуди меня в 2 часа, но загляни ко мне раньше[14]).
Висбаден.
Пятница 28 апреля [1871 г.].
Аня, ради Христа, ради Любы, ради всего нашего будущего не беспокойся, не волнуйся и дочти письмо до конца со вниманием. В конце увидишь что в сущности беда не стоит такого отчаяния, а напротив есть нечто что приобретется и будет гораздо дороже стоить, чем за него заплачено! И так успокойся, ангел, и выслушай, дочитай. Ради Христа не погуби себя.
