протяжении наступающего столетия Сицилия была свободным и независимым королевством. Не очень богатым и играющим не слишком большую роль в мировой политике, но зато счастливым (Рансимен 2007: 331).
Сицилийский урок, полагаю, и сегодня вполне может пригодиться в современной политике на недальних для нас пространствах. Арагон пытался «слить» Сицилию, но сицилийцам достало мужества, чтобы этим попыткам не подчиниться, остаться на какой-то момент одними против всех и все-таки добиться своего.
В конечном счете Сицилийская вечерня знаменовала закат эпохи виртуальных династических королевств и начало времени наций, сплоченных землей, патриотизмом и неприятием чужаков.
Избиение французов на Сицилии стало, пожалуй, самым громким межэтническим столкновением Средневековья до начала гуситских войн. К тому же оно не было отягощено религиозно — это был пример чистой ненависти к иностранцам, угнетающим Родину.
Византийская политика блестяще использовала этот фактор для того, чтобы навсегда покончить с угрозой западного наступления на Константинополь. Впрочем, в борьбе с восточным врагом это византийцам не помогло. Фантомная средиземноморская империя Карла Анжуйского потерпела крах в столкновении с сицилийским и итальянским национализмом. Истощившее себя в поддержке анжуйцев папство было измотано так, что пало под натиском французского гегемонизма и оказалось в плену в Авиньоне.
Ушло время трансграничных имперских проектов, по странной прихоти истории связанных по имени с французским графством Анжу: Анжуйская империя Генриха II, объединявшая Англию и половину Франции, и Анжуйская империя Карла, претендовавшая на земли от Иерусалима и Константинополя до Сицилии и Прованса. Совсем скоро, вместе со Столетней войной, начнется время наций.
РОЖДЕНИЕ НАЦИИ
Михаил Кром. Рождение государства:
Московская Русь XV–XVI веков[10]
Книга петербургского историка М. М. Крома посвящена становлению российского государства в XV–XVI веках, в период расцвета Московской Руси. В противоположность основной линии русской историографии, сосредотачивающей внимание на «собирании земель», то есть территориальном увеличении государства и превращении Московского княжества в раскинувшееся на две части света Российское царство, автор стремится показать прежде всего внутреннюю трансформацию удельного княжества в суверенное территориальное государство, государство раннего Нового времени, «модерное государство» — как периодически выражается автор.
Кром — специалист, которому принадлежат фундаментальные работы по эпохе междуцарствия после смерти Василия III — «Стародубская война» (Кром 2008) и «Вдовствующее царство» (Кром 2010). В популярной книге он обещает наметить контуры будущего монографического исследования русской государственности, в центре которого — становление суверенитета, представлений о границах, понятий «государства» и «государственного дела».
Опираясь на теорию Макса Вебера о бюрократическом аппарате, отделенном от личности правителя, как об основе государства в современном смысле слова («state» или «lo stato»), Кром убедительно показывает, как Россия из вотчины «господаря» — государя стала в полном смысле слова государством, сумевшим выстоять даже в условиях кризиса легитимности и длительного отсутствия монарха в конце Смутного времени.
«Рождение государства» полно интересных идей и мыслей, свежих новаторских подходов, содержит убедительное опровержение как западнически русофобских мифов о «вековой отсталости России», так и замешанных на евразийстве квазипатриотических мифов о несравнимости русского и западноевропейского политических путей и мнимом «наследии Чингисхана», сформировавшем русскую государственность (впрочем, та же риторика, но только с отрицательным знаком, используется и в русофобском дискурсе).
Кром показывает Россию Ивана III, Василия III и Ивана IV как типичное европейское государство раннего модерна, может быть, и несколько отстающее от Англии в развитии парламентаризма, а от Франции в численности бюрократического аппарата, но уверенно обретающее те же самые политические формы, характерные для территориальных государств Европы от Испании до Швеции, однако оказавшиеся не по силам многим городам, союзам городов и княжествам Италии и Германии. При этом становление общеевропейских политических форм никак не мешало российским самодержцам выступать в качестве защитников православной веры и самобытной цивилизации русско-византийского типа.
Автор подвергает сомнению традиционную схему русской истории, восходящую к «Степенной книге», изображающую процесс «собирания земель». Он стремится противопоставить ей историю становления государства как, выражаясь в терминологии Вебера, «безлично ориентированного бюрократического господства», вырастающего из средневекового патримониального, вотчинного порядка.
Кром ориентируется на модель американского историка Джозефа Стрейера в работе «О средневековых истоках государства Нового времени» (Strayer 1970), выделяющего следующие характерные признаки «модерного» государства: 1) Пространственно-временную устойчивость; 2) Формирование постоянных безличных политических институций; 3) Перенос лояльности с семьи, местных сообществ и церкви на государство и обретение государством морального авторитета. По мнению Крома, все три признака Стрейера характерны для Московского государства XVI–XVII вв., и, соответственно, мы можем рассматривать это государство как государство раннего Нового времени.
При этом Кром предлагает не подменять процесс становления модерного государства процессом «образования централизованного государства» в смысле объединения земель, как это было принято в советской историографии. По его мнению, такие страны, как Франция или Испания, опережали Россию в деле становления институтов Нового времени, но в то же время Россия значительно опережала их по степени интеграции вошедших в состав бывших самостоятельных территорий, которые в западных странах еще долго сохраняли автономию и привилегии. С другой стороны, в Италии или Германии становление ряда модерных государств не сопровождалось объединением страны, хотя государствами нового времени были и Венецианская республика, и Тосканское герцогство.
Автор считает (в соответствии с хорошо известной концепцией «часовых поясов» Эрнста Геллнера), что институты Нового времени оформлялись с Запада на Восток. Концепция суверенитета появилась в Англии и Франции около 1300 года, а в России только в XV веке. Зачаточные парламентские представительства начали появляться в XII веке (Кастилия), XIII веке (Англия), XIV веке (Франция), к XV веку дело дошло до Восточной Европы — Дания, Германия, Венгрия. В Швеции настоящий риксдаг появился при Густаве Вазе в 1520-х годах, а к 1540-м дело дошло и до соборов в Москве. То есть темпы модернизации в России шли строго в соответствии с «часовыми поясами».
В качестве примера Кром приводит становление налогового государства, которое является модерным институтом и, в представлении Йозефа Шумпетера, противоположностью архаичному домениальному государству. Во Франции постоянный налог появился в середине XV века. К концу Средневековья налоговыми государствами были Англия, Франция и Кастилия, а также некоторые итальянские города. Большинство же стран Европы, включая и Россию, долго оставались пленниками домениальных порядков, тем более что в России огромные земли долгое время позволяли консервировать патримониальные отношения. Впрочем, тут автор противоречит сам себе, так как в 7 и 8 главах он сам укажет на стремительное развитие налогообложения в Московском государстве, начиная с Ливонской войны.
Что еще более существенно, принимая схему Шумпетера, Кром слишком упрощает историческую реальность. Несомненно, Россия долгое время не была налоговым государством, но не потому, что сохраняла в чистом виде архаичный патримониальный характер, а потому, что
