на московском столе, и именно это подвигло его выступить против серьезно ослабленного разгромом великого князя, вступить в заговор с Иваном Можайским, схватить Василия и ослепить его. После чего в течение года Шемяка вынужден был капитулировать перед солидарным мнением Церкви, служилого сословия и общества. Ему пришлось фактически отпустить пленника, после чего тот, даже ослепленный, стремительно вернул себе престол и всеобщую покорность.
Продолжавшаяся после этого шесть лет война Шемяки и Василия была уже агонией узурпатора, пользовавшегося поддержкой в своей Галицкой земле и Новгороде, и закончилась его отравлением. Шемяка в 1446 году не выступал с возобновлением притязаний своего отца, он действовал как заговорщик, который воспользовался чрезвычайными обстоятельствами военной катастрофы, постигшей Василия.
Рассматривать эти два эпизода как единую династическую войну — так же натянуто, как обычай пристегивать к «войне роз» выступление Генриха Тюдора и битву при Босворте, состоявшуюся 14 лет спустя после битвы при Тьюксбери, после мирного правления Эдуарда IV и Ричарда III.
В результате искусственного сращивания в историографии эпизода с Юрием Звенигородским и эпизода с Шемякой возникает историографическая аберрация, в результате которой весь 37-летний период правления Василия II предстает как эпоха сплошной нестабильности и неустойчивости великокняжеской власти. Хотя в совокупности периоды, когда власть московского государя была непрочна и всерьез оспаривалась, не составили в общей сложности и 5 лет. Все остальное время большая часть Московского государства провела в мире и сравнительной стабильности. Сравнить это с бойней, шедшей в Англии, где при Таутоне в один день погибло 12 000 преимущественно знатных воинов, попросту невозможно.
Если мы откажемся от представления об эпохе Василия II как о времени непрерывной династической войны, то нам станут лучше понятны ее парадоксальные итоги. Именно в этот период Москва (которая по логике мифа о «династической войне» должна быть ослаблена) становится безусловным гегемоном среди русских земель. Как отмечает автор, великое княжение «превратилось в монархию с явной тенденцией к единодержавию. Многие уделы были ликвидированы в ходе междоусобной борьбы, а те, что остались или были заново созданы по завещанию Василия II (1462), или потеряли былую автономию, а их владельцы из «братии молодшей» великого князя превратились в его, «великого господаря», подданных» (с. 65).
Василию удается спроецировать внутренний конфликт в московском великом княжестве на внешние отношения и под предлогом борьбы со своими врагами (в лице семьи отравленного Шемяки) добиться военного разгрома и политической капитуляции Новгорода — новгородцы признают гегемонию московского «великого господаря» во внешней политике и законодательстве, его право суда, заменяют свою печать на документах его печатью. После Яжелбицкого мира шелонский разгром 1471 года и присоединение 1478 года были уже, в сущности, чисто технической задачей, поэтому без преувеличения можно считать именно Василия II и его Двор подлинными покорителями Новгорода и создателями московского великодержавия. Государев Двор при Василии II, как и указал А. А. Зимин, становится мощной военной организацией, возглавляемой талантливым воеводой Федором Басенком.
В церковной сфере оформление фактической московской автокефалии и избрание митрополитом святителя Ионы после принятия греками унии и последующего падения Константинополя также знаменовали качественный скачок во внешнеполитическом положении и религиозно-цивилизационном самосознании Москвы. Кром справедливо отмечает, что «это событие следует рассматривать в русле общеевропейской тенденции к «национализации» местных церквей» (с. 59). При этом он заостряет внимание на том, что именно Русская Церковь сформулировала ту идеологию, политическую программу и систему титулатуры, которая была положена в основу политической практики Московского царства на следующие столетия.
Автор отмечает «непосредственное участие митрополичьей канцелярии в выработке нового титула великого князя, главным элементом которого стало слово «господарь»» (с. 61). Ненадолго захвативший московский стол Дмитрий Шемяка начинает выпускать монеты с надписью «оспо[дарь зе]мли руские», то есть «господарь земли русские». Тот же титул начинает использовать на монетах и вернувшийся на престол Василий Темный: «осподарь всея Руси», «осподарь всея земли Руския».
Кром присоединяется к оценке венгерского слависта Андраша Золтана, что первоначальной формой написания этого слова было «господарь» или «осподарь», и раскрытие слова под титлом «гдрь» или «гсдрь» как «государь» является ошибочной модернизацией (Золтан 2002). Первые примеры полного написания «государь» относятся лишь к середине XVII века.
К сожалению, автор никак не комментирует гипотезу Золтана, что само слово «господарь» в значении «правитель», а не в старославянском значении «хозяин» попало в русскую титулатуру при посредстве митрополичьей канцелярии из деловой письменности литовских князей, где оно калькировало латинское слово «dominus», так же контаминирующее значения «домохозяин» и «владыка» (и «Господь»).
Между тем, этот «литовский» след многое проясняет в причинах подобного присвоения титула. Еще Владислав-Ягайло именовал себя «Мы, Владислав, с Божей милости король польский, литовский рускiй и иных многих земель господарь», систематически употребляется слово «господарь» в отношении великого литовского князя Витовта. Именно при его жизни, в период, когда Москва находилась под значительным влиянием Вильны и в то же время соперничала с нею, начинается флуктуация этого слова и титула в московскую деловую письменность. Сперва слово «осподарь» начинает употребляться для обозначения среднего между хозяином и государем, но затем, в канцелярии митрополита Ионы, начинает применяться к великому князю Московскому.
Формула «осподарь великий князь Руский», или «осподарь всея Руси» позволяла уравнять московского и литовского князей, а добавление «всея» означало еще и рискованную экспансию на территорию соперника. Формула «всея Руси» заимствована из титулатуры русских митрополитов. Впрочем, впервые она применена к московскому князю еще императорской канцелярией василевса Иоанна Кантакузина в форме «μέγας ρήξ πάσης Ρωσίας» — «великий король всея Росии»[11].
Интенсивное титулатурное творчество русской митрополии при святителе Ионе, как отмечает Кром, задало программу развития русской государственной титулатуры на несколько столетий вперед. В одном документе Василий II именуется «великим господарем царем руским», в другом — «всея Русския земли самодръжцем».
Такое интенсивное участие митрополии в возвышении значения московских государей — неслучайно. С одной стороны, после вероучительного, а затем политического падения Константинополя именно русский князь оставался самым влиятельным из немногих еще существующих православных государей, его политическая позиция требовала предельного возвышения. С другой учреждение Константинополем сепаратной Киевской митрополии на землях Великого княжества Литовского создавало ситуацию, в которой требовалось, чтобы юрисдикционные права Московских митрополитов на русские православные земли в составе Литвы были подкреплены и политическими притязаниями московских государей на занятые Литвой русские земли. Ведь если политический центр Русской Земли в Москве, а не в Вильно, то и церковный — тоже.
Нравится нам это или нет, но именно готовность Василия II принять «вызов», связанный с Флорентийской унией и падением Константинополя, и вытекающими из этого церковно-политическими и цивилизационными последствиями, сделала его княжество больше чем второразрядным политическим игроком на шахматной доске Восточной Европы. Возникла своего рода
