пришло в последний год 400 писем? Не понимаю: а про письмо я уверен что оно на дворе затерялось.
Но довольно. Спешу, боюсь опоздать. Сегодня выезжаю. Ответной телеграмы от тебя может быть и не дождусь в Москве. Проеду сейчас же почти в Даровое и поскорей к Вам, ибо смертельно хочется обнять детей, а главное тебя, жестокая и холодная Анька, холодная женка! Еслиб горячо любила — не дотянула бы до Четверга с письмом. Если б горячо тоже любила, написала-бы (по прежнему) что видишь меня во сне. Значит или не видишь меня во сне, или видишь кого другого. Анька, жестокая, зацалую тебя всю, всю до последнего местечка и выцаловав все твое тело, буду молиться на тебя как на божество. — Проклятая поездка в Даровую! Как бы я желал не ехать! Но невозможно: если отказывать себе в этих впечатлениях, то как же после того и об чем писать писателю! Но довольно обо всем переговорим. А все таки знай, в ту минутку, когда это читаешь, что я покрываю все тельцо твое тысячами самых страстных поцелуев, а на тебя молюсь как на образ. Цалуй детей бессчетно. Вчера Федино рождение, какой грустный день я вынес. Господи, да [и] выносил-ли когда что мучительнее.
Про какие тетрадки розовую и зеленую ты пишешь? Ничего подобного не нашел нигде. Из столов же взял все по твоему приказанию и везу к тебе.
Твой вечный и весь и нераздельный муж
Ф. Достоевский.
Люби меня Анька!
Детей цалую без счету.
На пале 1-й страницы:
Пришел Коля и подал совет опустить письмо в кружку в Москве. Действительно по рассчету скорее дойдет, так и сделаю.
На поле 3-й страницы написано:
Если будет окладной дождь, или просто худая погода, то не поеду в Даровое.
1878 г.
Москва.
Вторник, 20 Июня, вечером 1878 г.
Здраствуй милая Аня. Как твое здоровье — это главное. Здоровы-ли Федя и Лиля? Смотри за ними ради Христа. А теперь опишу тебе лишь самое главное, без больших подробностей, которые доскажутся при свидании. Дорогой я устал ужасно, так что и теперь еще не в мочь, да сверх того схватил такой кашель в вагоне (все сквозной ветер), какого почти и не запомню. Приехали в Москву в 12-м часу вечера. Нанял в Victoriю на Страстном бульваре. — Везет меня извозчик, я и спрашиваю его: хорошая это гостинница? — Нет, сударь нехорошая. — Резкий и твердый ответ удивил меня. — Чем же нехорошая? — Да там ни один порядочный гость не остановится никогда. — Как так? — А так что только для виду. Там никто никогда не остановится, разве самый незнающий. Эти номера, как в банях. Как ночь, так с Страстного бульвара кавалеры девок водят, на час времени и занимают. Все знают, и скандалы бывают. Я спросил какая же гостинница лучше. Он мне очень расхвалил Европу, против Малого театра (тоже очень недалеко от Страстного бульвара). Я и велел ехать в Европу. Действительно, стоят все семействами и видимо почтенные люди. Мне дали номер в 2 р. 50 к. дорогонько и в третьем этаже, но лезть в 4-й этаж показалось мне тяжело и я занял. Всю ночь на пролет не спал мучаясь удушливым, разрывным кашлем. Встал в 10 часов утра, кашель кончился (теперь вечером опять подымается). В 1-м часу поехал к Каткову и застал его в Редакции. (Он живет на даче и только наезжает). Катков принял меня задушевно, хотя и довольно осторожно. Стали говорить об общих делах и вдруг поднялась страшная гроза. Думаю: заговорить о моем деле, он откажет, а гроза не пройдет, придется сидеть отказанному и оплеванному пока пройдет ливень. Однако принужден был заговорить. Выразил все прямо и просто. При первых словах о желании участвовать лицо его прояснилось, но только что я сказал о 300 рублях за лист и о сумме вперед, то его как будто что передернуло. Видимо-ли что, сказал он мне, мы всего только на прошлой неделе совещались общим советом, продолжать ли вести Русский Вестник или закрыть его на будущий год, потому что я сам по нездоровью, не в силах наблюдать за обоими изданиями (Моск. Вед. и Р. В-к) а потому позвольте мне подумать что вам ответить, так как придется решиться опять продолжать журнал и значительно на него затратить. Узнав же что я всего в Москве на 3 на 4 дня, обещал мне дать ответ завтра в Среду, 21 числа, для чего и просил меня заехать к нему в Редакцию в 2 часа пополудни.
Я теперь, в 10 часов вечера, во Вторник, 20-го сижу и думаю, что завтра он мне несомненно откажет. Если же не откажет, то будет хлопотать на сильной сбавке с 300 р. Письмо это пошлю тебе завтра, 23, после того, как увижусь с Катковым, и потому оставляю на завтра Post Scriptum, из которого разом все и узнаешь.
Ливень прошел на минутку и между 1-м и 2-м ливнем я успел проехать к сестре Варе, у которой и выждал перемены погоды почти до 5 часов. Возвратясь в гостинницу пообедал и в 7-м часу отправился в Нескучный Сад к Соловьеву221. (Извощик туда и назад 2 руб.). Соловьева застал, очень странный, угрюмый и поношенный. Я ему рассказал тоже откровенно. Он очень удивился что Лавров (и еще другой кто-то) у меня не были. Теперь он не знает где Лавров222 (но не в Москве). А Юрьев в другой губернии в деревне. Тем не менее, желание их приобрести мой роман — верное, и люди состоятельные. И так с ними теперь ни видеться, ни списаться нельзя, а разве только состоится их предложение мне в Сентябре.
