то у меня сердце после всего себя нехорошо ведет, еще с ним разбираться, а у нас даже стетоскопа нет…
— Разберемся и с сердечком твоим, — улыбается Авдотья. — И с тем, что вам для лекарства нужно. А сейчас собирайтесь, если вы доплакали.
— Куда собираться? — не понимаю я.
— Домой, Варенька, домой, — улыбается мне новая мама, а я просто не могу уложить в голове нам сказанное.
— А мы там мешать не будем? — тихо спрашиваю я, все еще боясь поверить.
— Не будете, — тяжело вздыхает она. — Собираетесь?
— Переодеваться надо? — понимаю я, все-таки мы сейчас в своем, а я так вообще — в Сережином.
— Идите покамест в своем, дома разберемся, — гладит она меня по голове, и это так приятно, что описать свои ощущения у меня не получается.
Я медленно поднимаюсь с кровати, ожидая почувствовать головокружение, но его нет. Привесив на плечо автомат, смотрю на Сережу, а он поднимает оба наших сидора и винтовку, мягко мне улыбнувшись. Почему-то мне очень хочется нашего хлеба, хоть малюсенький кусочек. Я жалобно смотрю на любимого, зная — он поймет.
— Сейчас, минуту, — говорит Авдотье Сережа, раскрывая сидор и доставая нож.
Отрезав три ломтя, он выдает мне хлеб, поделившись со Степанидой и Авдотьей, но себе ничего не взяв. Я уже спросить хочу, но любимый только улыбается, а я сосу этот кусочек хлеба, пахнущий дымом, как леденец, и мне становится как-то очень спокойно на душе. Авдотья пробует наш хлеб очень осторожно, улыбаясь затем.
— Вот и переломили хлеб, — кивает Степанида. — Тогда я пойду, а вы устраивайтесь, мне еще много кому маму найти надо. А вы, как устроитесь, сможете лекарский экзамен сдать, Милалика ограничений по возрасту не ставила.
— Интере-е-есно, — тяну я, потому что доктор в двенадцать лет — это не смешно. Но, видимо, она и не думает шутить, значит, надо будет узнать, что это за экзамен такой.
— Карету сейчас подадут, — встает на ноги Степанида.
Она выходит из комнаты, а я смотрю на Авдотью, потому что дальнейшие наши шаги от меня ускользают. Наша новая мама улыбается, принявшись объяснять нам обоим ближайшее будущее. Если коротко — сейчас нас отвезут «домой», где мы немного отдохнем, а потом двинемся в банк для начала, куда наши «сбережения» и улягутся, ну а потом нас оденут — трусы, носки и прочие радости жизни нам купить надо. Дальше — к школе подготовиться, тоже, правда, что имеется в виду, я не слишком понимаю, но принимаю план как рабочий.
— Школа уже перестала быть и дневной, и ночной, царевна распорядилась, — объясняет нам Авдотья. — Потому каждый день домой возвращаться будете.
— Какая умная царевна, — хихикаю я, отлично понимая мотив такого распоряжения — ей же тоже хочется ночевать дома. — Ну, пошли?
— Пошли, — кивает обвешанный вещмешками Сережа, поудобнее перехватывая винтовку.
Обещанная карета стоит у крыльца, куда ведет неширокая лестница. Судя по веренице карет — не одни мы такие умные, похоже, у кого-то в этом царстве прорезался мозг. Это хорошо. Что-то заставляет меня обернуться, увидев колышащееся поодаль марево, что меня удивляет.
— Что это? — спрашиваю я маму.
— А… — она вздыхает. — Это царевна осерчала, тех, кто деток бил и… нехорошее делал, велела на кол посадить.
— Это правильно, — переглянувшись с любимым, соглашаюсь я. — А почему марево?
— Маленькие вы еще, — улыбается Авдотья. — Не положено вам кровь и кишки рассматривать.
Усаживаясь в карету, я нахожусь в некотором удивлении — о нас подумали! Не конкретно о нас, а о детях вообще, не позволяя смотреть на то, что их может испугать. Надо будет подробнее об этом колдовстве разузнать, а пока можно залезть внутрь кареты, в которую, кстати, никто не запряжен, и усесться поудобнее, разглядывая окрестности.
Царский дворец ни с чем не перепутаешь. Подковообразное здание на четыре этажа вычурных форм, не знаю, как такой стиль называется. Ажурные лестницы, даже фонтан, кажется, имеется, балконы… В общем, красивое здание. Ну а раз это царский дворец, то оно и понятно. Гостиница, в которой нас разместили, стоит наособицу, дом как дом, даже скорее на красиво раскрашенный барак похожа. Я вздыхаю и откидываюсь на спинку дивана.
Карета начинает движение, позволяя мне рассмотреть город. Помню, в детстве разглядывала картинки в книгах сказок. Вот примерно так и выглядят дома тут. Красивые, но не высокие, как в Европе принято, а скорее пузатые, как самовары. Довольно много деревьев, улицы прямые и чистые, стража прогуливается, но праздно шатающейся не выглядит. Мы катимся по улице, на которой я замечаю надпись «Трактир», уже ожидая увидеть валяющихся, но нет, все чисто и спокойно, как в приличном ресторане.
Вообще, из кареты город выглядит очень чистым и спокойным. Я замечаю гуляющих, на лицах их улыбки, в глазах нет страха совершенно. Карета движется дальше, пока не останавливается у двухэтажного высокого дома, выглядящего деревянным, хотя в такой сруб я не верю. Определить социальный статус с ходу мне не удается, да и не хочется особо.
— Ну-ка, выходите, — улыбается наша мама. — Сейчас вас с Любавушкой познакомлю да с челядью нашей.
Мне становится немного страшно, но пока нам ничего плохого не сделали, напротив, поэтому я беру себя в руки. Действительно, надо познакомиться и попытаться подружиться, ведь нам здесь жить.
Сергей
Небольшой низкий город вполне соответствует теории о своей некоторой сказочности. Надо будет посмотреть, насколько колдовство и ведовство заменяют технологии, потому что нам здесь жить. Улицы больше прямые, что не вполне обычно для средневековых городов, но со своим уставом в чужой монастырь не ходят.
Дом, у которого останавливается наш транспорт, выглядит срубом, но таких срубов просто не бывает, значит, бревна — это внешняя отделка «для понта». Видимо, есть в этом какой-то смысл, мне пока не понятный. Брать себя в руки тяжко, но я справляюсь, у меня Варенька, а теперь и Авдотья, получается. И их надо защитить от любых угроз, а какие здесь бывают угрозы, я не знаю.
Я вынимаюсь из кареты вместе со всеми вещами, хотя винтовку бы уже куда-нибудь уложил бы подальше. К карете подбегает парень лет двадцати, в лаптях, рубахе, подпоясанной ремнем, и штанах этих местных,
