собиралось что-то тонкое и хрупкое, как будто весь мир и крошечная хижина на берегу были только наполовину реальны, а наполовину — вылеплены из фантазий и жалких клочков надежды. Рассвет приносил с собой спокойствие и радость, и от этого в груди становилось тесно.
Все, что раньше казалось незначительной мелочью, теперь обрело невероятную ценность. Ши Мин просыпался с первыми лучами и принимался ворчать совсем как прежде, подгоняя нерадивого ученика поскорее подняться. За пресной водой приходилось идти к источнику по влажной от росы траве, сияющей ярче бриллиантов. В воздухе свежо и остро пахло морем, закрывшиеся на ночь цветы разворачивали яркие лепестки, похожие на крылья бабочек, а первые бабочки мельтешили в воздухе, неотличимые от цветочных лепестков.
Каждый день приносил с собой не замеченные ранее кусочки мозаики. Из этих кусочков нужно было сложить их обоих и новую их жизнь, но пока Юкаю удавалось только криво собрать самого себя. Они оба изменились, об этом не хотелось ни говорить, ни думать, но Ши Мин изменился сильнее. В нем не осталось даже тени прошлого.
Они никак не решались выбраться на место гибели Кота и остальных. Обломки породы упокоили тела на самом дне пещер, образовав многометровый курган. Ши Мин о мальчишке молчал и даже взглядом не выдал своей боли, оставив Юкая в растерянности. Они ведь были друг другу не чужими, и Кот всегда говорил о наставнике с теплотой. Нельзя даже мысли допустить, что Ши Мин о нем позабыл. Скорее, снова скрывает боль под маской безразличия, как долгие годы скрывал каждую душевную рану.
Остров опустел, и это казалось правильным. Город исчез, стертый с лица земли вместе со своим богом, и людям больше незачем было цепляться за проклятые клочки суши. Никто не нарушал покоя двух чужаков — даже принцесса не показывалась. Сибайцы просто сбежали, оставив осколки прошлого.
Первые дни прошли в горячем густом мареве. Так, наверное, прозревают слепые люди: мир вдруг возникает со всех сторон, показывает другую свою сторону, прорастает новыми чувствами, оглушает. Слишком огромная, недостижимая мечта мягким облаком опустилась в ладони, и Юкай не знал, что теперь делать. Жизнь его снова остановилась, только теперь повсюду был свет.
Время заполнилось ежедневной суетой, и оба они окунулись в эти ничего не значащие дела, пытаясь нащупать тропинку в прошлое. Время обернулось вспять, но не забрало с собой новый опыт. Теперь Юкай мог говорить и знать, что дождется ответа; готовить еду и знать, что снова получит нагоняй, но даже ему будет рад. Цену отсутствия Ши Мина он уже познал и теперь ощущал себя человеком казненным, которого боги вдруг вернули обратно и даровали свободу.
Теперь можно было разжать зубы и выпустить крик наружу, но у него все никак не получалось. Любые раны должно залечить время; лишь бы оно не отнимало то, что удалось вернуть.
Закат за рассветом, ночь за днем. Огромный шар солнца и узкий серп луны. Тихий шепот и грохот прибоя, скрип раскрываемой надвое раковины, под розовой плотью моллюска прячется крупная перламутровая жемчужина. У нее голубоватый оттенок, но удержать ее не так-то легко. Она выскальзывает из пальцев, падает на пол и катится, подскакивая и вращаясь. С каждым оборотом уходит кусочек жизни.
С десятым рассветом все встало на свои места, и Юкай впервые почувствовал себя живым. В плетеной стене — огромное отверстие вместо окна; сквозь него видно было серое море, золотую нитку горизонта и крадущиеся по песку сонные лучи.
Теперь Ши Мин совсем не терпел безделья. Он заставлял Юкая снова и снова браться за меч, и нападать, и обороняться, доводя тело до исступления. Меч был неудобным, слишком коротким, и от бесконечных упражнений начинали ныть запястья. Наставник стал словно требовательнее, но вместе с тем теплее: говорил много и охотно, вспоминал далекое прошлое и много смеялся. Со своим оружием он управлялся по-прежнему ловко: меч танцевал в тонких пальцах словно живой, отбрасывая солнечные блики. Кожа его сплошь покрылась загаром, с каждым днем становящимся все темнее, но руки все еще казались руками ученого или юнца, совсем недавно ступившего на путь воина.
А руки Юкая жили быстрее всего остального тела, связанные с темным мечом. Вслед за клинком они сначала стали старше, потом покрылись коркой крови и следами ударов, а теперь ему мучительно стыдно было за себя. Невзгоды лишь краешком коснулись Ши Мина, оставив его совершенным и телесно, и духовно; Юкай же, проживший намного меньше, не сумел сохранить ничего. Рассудок растрескался старой глиняной посудиной, ни в теле, ни в сердце никакой чистоты не осталось, только мешанина шрамов пролегла страшной картой по коже да волосы припорошило сединой. Уродство и тьма осели внутри и снаружи проступили так ясно, что не спрятать. Рядом с наполненным светом, по-прежнему совершенным клинком в человеческом обличье он был словно выкорчеванный из земли пень, потемневший от времени.
Удары и должны сыпаться на таких, как я. Я отряхнусь и пойду дальше. Только не на него.
Солнце на Сибае всегда было ярче и жарче, чем в Лойцзы. Одежду здесь носили совсем легкую, и то только затем, чтобы сберечь кожу от палящих лучей. Юкай не сразу смог расстаться с доспехом и большей частью верхнего платья, заменив черные ткани на некрашеное тонкое полотно. Ши Мин только посмеивался, глядя на его смущение от слишком коротких штанов, открывающих щиколотки; сам он давно щеголял в сибайских нарядах. Он до сих пор не спрашивал о произошедшем, будто ничего страшного и не случилось.
— Я хотел выстроить дом, похожий на наш прежний, — заметил Ши Мин спустя полмесяца безмятежной жизни, с тоской глядя на плетеные стены. — Здесь я чувствую себя неправильно. Но одному мне, пожалуй, не под силу совершить такой подвиг. Даже если возьмусь, дом этот и двух дней не простоит — развалится…
У порога появилась новая огромная раковина. Старательно взрыхлив землю, Ши Мин насыпал в нее мелкие семена и вылил сверху ковш воды. Виски его поблескивали от пота.
— Мы можем попробовать вместе, — с сомнением заметил Юкай. — Только мне тоже не доводилось строить дома.
— Времени у нас достаточно, — мягко заметил Ши Мин. Солнце освещало его со спины, окутывая золотым ореолом. — Вижу, тебе становится легче. Ты почти ничего не рассказываешь мне. Неужели боишься, что стану осуждать?
— Ты станешь осуждать, — с трудом выговорил Юкай. — Должен. То, что я совершил, нельзя прощать.
