Бренн.
Но говорить было рано.
— Я не знаю.
— Удобно.
— Честно.
Он посмотрел на неё снова. И на этот раз она увидела: он слышит разницу. Между ложью и незнанием. Между Нивеей, которую обвиняли, и Никой, которая стояла перед ним, не имея ничего, кроме вопросов.
— Нивея могла взять вину на себя, — сказала Ника.
— Зачем?
— Чтобы скрыть кого-то.
— Или чтобы скрыть то, что сделала сама.
— Тогда почему она во сне написала: “Он не виновен”?
Эйвард застыл.
Комната будто сделала вдох.
Часы на каминной полке остановились.
Ника поняла, что сказала больше, чем собиралась.
— Где вы это видели? — спросил он.
Не угрожая.
От этого стало страшнее.
— В комнате, которая открылась за кладовой. Там была Нивея. Не живая. Не совсем. Она не могла говорить. Только написала на стекле.
Эйвард медленно подошёл к ней.
— Вы видели Нивею?
— Да.
— Как?
— Спящей. Потом тенью. Я не знаю, как это назвать.
— Почему не сказали?
Ника усмехнулась без радости.
— Когда? Между “вы опасны” и “я запру вас в башне”?
Он не ответил.
— Она написала три слова, — продолжила Ника. — “Он не виновен”. Я подумала, что речь о вас.
— Почему?
— Потому что вы ведёте себя как человек, который сам себя уже приговорил.
Эйвард отвернулся.
Часы снова пошли. Назад.
— Если Нивея хотела сказать это обо мне, — произнёс он, — она опоздала.
— Нет.
Он посмотрел через плечо.
— Что?
Ника сжала пальцы.
— Если она всё ещё пытается говорить, значит, не опоздала.
Эйвард молчал долго.
И в этом молчании впервые не было только злости. Там была опасная, почти болезненная возможность поверить. Не ей. Не Нивее. Не замку. А тому, что история, в которой он жил годами, могла быть не полной.
Из коридора донёсся далёкий голос Тарвина:
— Милорд?
Эйвард не двинулся.
Голос прозвучал ближе:
— Леди Ортия ищет вас. Канцлер тоже.
При имени Бренна тёмный ключ у пояса Ники стал холодным до боли.
Эйвард заметил, как она вздрогнула.
— Что?
— Ничего.
— Ключ отозвался.
Она прикрыла его ладонью.
— Возможно, замок не любит канцлера.
— Замок никого не любит.
— Но кого-то не пускает.
Его взгляд стал внимательным.
Тарвин снова позвал снаружи, уже осторожнее:
— Милорд?
Эйвард выдохнул.
— Вы выйдете со мной.
— Сейчас?
— Да.
— А комната?
— Закроется.
— Но мы ещё не посмотрели…
— Я сказал достаточно.
Ника поняла: он снова отступает. Не от неё — от комнаты. От Арисы. От того, что может оказаться внутри шкафов, писем, часов, идущих назад. От правды, которая уже царапала дверь.
Она не стала спорить.
Спор сейчас только заставил бы его захлопнуться окончательно.
Эйвард вышел первым. Ника задержалась на мгновение у камина, чтобы подобрать край плаща, зацепившийся за резную ножку кресла. По крайней мере, так это должно было выглядеть.
На самом деле она увидела в камине белый уголок.
Среди холодного серого пепла лежала бумага.
Не полностью сгоревшая. Край почернел, середина осталась целой. Ника наклонилась быстро, почти не дыша, и вытащила лист двумя пальцами. Пепел осыпался ей на ладонь. Эйвард в коридоре говорил что-то Тарвину — коротко, глухо, раздражённо. У неё было несколько секунд.
Она развернула письмо.
Строка была неровной, будто её писали в спешке.
“Эйвард не должен знать, что Сайра не его дочь.”
Наследница без крови
Наследница без крови
Письмо было легче пепла.
И тяжелее всех ключей на её поясе.
Ника смотрела на единственную строку, и слова никак не хотели становиться просто словами. Они шевелились в голове, как живая щель в стене, за которой вдруг открылась не комната, а бездна.
“Эйвард не должен знать, что Сайра не его дочь.”
Сайра не его дочь.
Не его.
Ника услышала, как в коридоре Эйвард ответил Тарвину — коротко, низко, с тем глухим раздражением, за которым он прятал всё, что не умел переживать иначе. Он был совсем рядом. В нескольких шагах. Достаточно было повернуться, протянуть письмо и сказать: смотрите. Достаточно было позволить этой строке ударить по нему так же, как ударила по ней.
Она не сделала этого.
Пальцы сами сложили письмо по обгоревшему краю. Пепел осыпался на подол, оставив серые пятна на ткани. Ника спрятала лист за манжетой, туда, где чужое платье плотно прилегало к запястью, и только после этого выпрямилась.
Слишком быстро.
Комната Арисы качнулась, часы на каминной полке дёрнули стрелками назад, и Нике показалось, что портрет первой жены посмотрел на неё с укором. Или с предупреждением. Или ей уже мерещилось всё, потому что этот замок умел делать невозможное таким привычным, что здравый смысл начинал казаться слабостью.
— Нивея.
Эйвард стоял в дверях.
Ника вздрогнула, но обернулась так медленно, как смогла. Её ладонь с письмом оставалась опущенной вдоль тела. Под манжетой бумага царапнула кожу обгоревшим углом, словно напоминая: теперь ты тоже что-то скрываешь.
— Я иду, — сказала она.
Он посмотрел на неё внимательнее.
Слишком внимательнее.
— Что вы нашли?
Ника почувствовала, как белый ключ
