многом зависит, как эта дорога пойдёт. Через Сольцы, не к ночи будь они помянуты, — продолжил Сабуров, — или, скажем, через одно маленькое поместье, которое расположено весьма удобно и в котором живёт некий мой хороший знакомый… Смекаешь?
Он сделал многозначительную паузу, давая мне переварить услышанное.
Смекал ли я? О, да! Ещё и как смекал!
Официальный тракт через Малое Днище. Это не просто дорога — это совсем другая жизнь.
Тракт означал безопасность: оживлённые дороги государственного значения стараются патрулировать силами казны, а значит, мертвяков в округе становится меньше. А ещё тракт означал проезжающих — купцов, чиновников, курьеров — а проезжающие означали деньги.
Постоялый двор с конюшней при дороге… Лавка — кожевенная, с кобурами для пистолей штучной работы — последний писк моды! Или оружейная — с многозарядной поджигой конструкции кузнеца Кузьмы, специально для установки на телегу, восемь стволов, залповый огонь, спрашивайте у хозяина…
Да мало ли чего ещё можно придумать, когда мимо твоего забора каждый день проезжают десятки телег?
А если ещё и почтовую станцию поставят — казённую, да с финансированием, — то это уже не деревня. Это посёлок. А через десяток лет, глядишь, и городок…
— Понимаешь, да? — Сабуров хитро прищурился, глядя на меня.
Я молчал, а в голове уже видел, как моё Малое Днище превращается в самое настоящее Большое Дно. Дороги, постоялые дворы, почтовые станции, мастерские… Чёрт. Дальний дозор — это, конечно, дело опасное и непредсказуемое. Но зато если всё получится…
— Ладно, — сказал я. — Уговорил, чёрт языкастый. Когда выступать надо?
— Да как только — так и сразу, — повеселел Сабуров. — Ты мне скажи, когда готов будешь, тогда и двинемся.
— Мне нужно крестьян в деревню доставить… — начал прикидывать я… — Распределить, куда кого и как… Да к Козодоеву нужно бы съездить — туда и обратно, одним днём, без ночёвки… — я лишь махнул рукой в ответ на вопросительный взгляд Сабурова. — Дела кое-какие уладить нужно. В общем… Ну слушай, дня три мне дай, как из Порхова поеду, и можно отправляться.
— Замётано, — кивнул Сабуров. — Три-четыре дня — и жди, Дубравин. Я б тебе с крестьянами помог, да не могу — ватага на доукомплектовании здесь, надо ещё слаживать с новичками… Тебе бы тоже не помешало остаться, потренироваться с нами, да где там — ты человек занятой, помещик… Управляющего завёл бы себе, да и дело с концом, — буркнул он.
— Угу, — я кивнул. — Один был уже. Пропил всё, что не приколочено, а потом ещё и мертвяком обернулся. В озеро забрёл, да там и куковал три дня, пока мужики из жалости не пристрелили.
— Эх, всё у тебя не как у людей, Дубравин… — улыбнулся Сабуров. — Ладно. Договорились, значит. Решай свои дела — и едем. А сейчас давай-ка мы, брат, выпьем с тобой! — он хлопнул меня по плечу так, что я аж покачнулся на стуле. Если Сабуров и дальше будет так радоваться, до похода я не доживу — он мне ключицу сломает раньше.
Мы выпили, и я посмотрел поверх кружки на Сабурова.
— Только учти — две недели. Не больше! У меня деревня.
— Хватит, — кивнул Сабуров. — За глаза.
Вернулся Ситников, и на столе помимо пива возник штоф с водкой. Разговор из делового перетёк в застольный, и Сабуров, которому для подобного перехода требовалось примерно полсекунды, тут же принялся рассказывать байку.
— Это было на Кавказе, — начал он, наливая водку с щедростью, от которой Ситников покосился на свою стопку с уважением. — Командовал я тогда разведывательным отрядом… И вот, значит, заблудились мы в тумане…
Байка была длинная и включала турецкий пикет, караул из трёх янычар, бурдюк кислого вина и попытку Сабурова объясниться знаками, которая едва не закончилась стрельбой и таким пограничным скандалом, что объясняться потом пришлось бы не только ему, но и двум генералам по обе стороны границы.
Ситников хохотал, я с улыбкой слушал и отхлёбывал пиво. Водку я лишь пригубил и отставил. Расслабляться до состояния, когда язык работает быстрее мозгов, мне не хотелось. Да и дела на завтра ещё имелись…
Сабуров, впрочем, подобными предосторожностями себя не утруждал. Одна байка сменилась другой — про медведя, забравшегося в лагерь и сожравшего все запасы, включая сапоги прапорщика. Прапорщик потом месяц бил челом начальству на возмещение убытка, а начальство отвечало, что медведь — не обстоятельство непреодолимой силы, и казне убытки возмещать не с чего.
— А прапорщик-то что? — поинтересовался Ситников, утирая слёзы.
— А прапорщик потом того медведя выследил, убил и из его шкуры себе сапоги пошил, — Сабуров назидательно поднял палец. — Вот так надо с жизненными трудностями бороться. Запомни, Яков Петрович.
Я хмыкнул. Байка, скорее всего, была выдумана от первого до последнего слова, но рассказывал Сабуров так, что спорить с ним или проверять подлинность рассказа не хотелось совершенно.
Через пару кружек я откланялся и засобирался спать. Оставаться дольше смысла не имело — я уже знал, что дальше Сабуров пойдёт вразнос и потребует отправляться к дамам. А на них у меня нынче не было ни времени, ни настроения. Я попрощался и вышел в ночную прохладу.
Обратно на постоялый двор я шёл довольно быстро, однако не забывал поглядывать по сторонам, держа руку на рукояти терцероля. Слишком живы были в памяти воспоминания о такой же прогулке, случившейся недавно.
Однако ни живые, ни мёртвые бандиты меня так и не потревожили. Город спал. Только где-то далеко за крепостной стеной коротко взвыла собака, а другая ответила ей коротким бреханием.
На постоялом дворе было тихо. Даже в трактире уже не было ни единого посетителя — только хозяин, протиравший столы. Мы кивнули друг другу, и я поднялся в наши комнаты.
А вот тут меня ждал сюрприз. Дверь в комнату Петри осталась открытой, и отсюда было видно, что на кровати никого не было. И сапоги егеря отсутствовали. Я не удержался и широко улыбнулся. Ай да Петри, ай да ходок! Что ж, хоть кто-то получит удовольствие от нашей поездки.
Раздевшись, я привычно повесил саблю в изголовье, сунул терцероль под подушку, завалился на кровать и закрыл глаза. Завтра новый день, который, я не сомневался, готовил мне новые сюрпризы. И хотелось войти в него отдохнувшим.
Организм со мной, кажется, был согласен, и уснул я, едва накрылся одеялом. И в кои-то веки снились мне не мертвяки и утопцы, а постоялый двор, трактир и почтовая станция «Большое Дно».
Глава 13
Проснулся я поздно — майское солнышко разгулялось не на шутку, вовсю било в окно, играло
