стихли, сменившись пьяным смехом, а рабы начали уносить пустые блюда, Цезарь случайно повернул голову. Он поймал на себе взгляд Никомеда. В тяжелых, полуприкрытых глазах восточного владыки не было ни дипломатии, ни расчета. В них плескалась темная, липкая, откровенная жажда. Никомед смотрел на римлянина так, как гурман смотрит на редкое, экзотическое блюдо, которое ему предстоит вкусить. Он изучал линию шеи Цезаря, разрез его губ, расслабленную грацию его тела под тонкой тканью.
Холодок пробежал по позвоночнику Цезаря. В этот миг он окончательно осознал, в какой именно капкан угодил. Защита от гнева Суллы, золотые чертоги и влияние при вифинском дворе имели свою цену, и эта цена должна была быть уплачена монетой, о которой не пишут в долговых расписках. Ни один мускул не дрогнул на алебастровом лице будущего диктатора Рима. Он сделал вид, что ничего не заметил, небрежно отвернулся и потянулся за гроздью винограда, но его разум, холодный и беспощадный, уже начал выстраивать новую, опасную стратегию выживания в этом дворце, насквозь пропитанном пороком.
Глава 3. Мужчина думает о Римской Империи и ее основателе.
Поздней ночью над Пропонтидой разверзлись небеса. Удушливое дневное марево сменилось яростным шквалом, пришедшим с севера; ветер с воем рвал черепицу с крыш, а тяжелые, свинцовые капли дождя хлестали по мраморным колоннадам дворца, словно бичи разгневанных богов. Ослепительные вспышки молний раз за разом выхватывали из мрака изломанные тени кипарисов, а раскаты грома заставляли дрожать самые стены царской резиденции.
Никомед метался на своем широком ложе, сминая влажные от пота шелковые простыни. Сон бежал от него. Воздух в опочивальне, густой от запаха угасающих курильниц и грозового озона, казался невыносимо тяжелым, но кровь в жилах царя кипела еще жарче. Он закрывал глаза, но вместо спасительной темноты видел перед собой лишь одно — бледное, хищное лицо Гая Юлия Цезаря. Этот молодой римлянин пробудил в пресыщенном владыке Вифинии нечто давно забытое, дикое и первобытное. Это была не просто похоть; это была жгучая жажда подчинения. Никомед представлял, как эта холодная, высокомерная статуя оживает в его руках. Он мысленно скользил пальцами по гладкой, как алебастр, коже патриция, чувствуя, как под ней напрягаются литые мышцы, представлял, как в этих темных, расчетливых глазах вместо холодного ума вспыхивает огонь беспомощной, животной страсти.
Тяжело дыша, царь откинул скомканную ткань. Вспышка молнии на мгновение осветила его крупное, волосатое тело, блестящее от испарины. Дыхание Никомеда стало хриплым. Образ римлянина, податливого и стонущего в его объятиях, стал настолько осязаемым, что низ живота свело мучительной судорогой. Царь застонал сквозь стиснутые зубы. Его рука скользнула вниз, грубо и требовательно находя собственную плоть. Он закрыл глаза, полностью отдаваясь темной, захлестывающей его волне порочного наваждения. Движения его руки становились все быстрее, все отчаяннее; он тяжело хватал ртом воздух, чувствуя, как сладостное напряжение скручивается тугой пружиной, готовой вот-вот сорваться в ослепительную разрядку…
Резкий, грохочущий стук в тяжелые двери, окованные бронзой, разорвал тишину спальни, ударив по нервам хуже любого грома.
Никомед замер. Пружина лопнула, оставив после себя лишь тягучую, злую фрустрацию. Лицо царя исказила гримаса неподдельного бешенства.
— Кто посмел?! — рявкнул он во тьму, и его голос, сорвавшийся на рык, был поистине страшен. — Клянусь Аидом, я сдеру с тебя кожу заживо!
— Мой повелитель, молю о прощении! — донесся из-за двери приглушенный, дрожащий голос дежурного офицера царской гвардии. — Клянусь своей жизнью, я бы не посмел тревожить ваш сон, но дело не терпит отлагательств!
Грязно выругавшись по-фракийски, Никомед рывком поднялся с ложа. Он накинул на влажные плечи тяжелый шерстяной халат, и, тяжело ступая босыми ногами по мозаичному полу, распахнул створку двери. На пороге стоял бледный гвардеец, сжимавший в руке масляный фонарь.
— У северных ворот ждет некто, требующий немедленной тайной аудиенции, мой царь, — скороговоркой произнес офицер, склоняя голову.
— И ради этого ты прервал мой покой? — ядовито процедил Никомед. — Опять римлянин? Еще один изгнанник, ищущий моего золота?
— Нет, повелитель. Этот человек… он грязен как пес, его лицо скрыто, но он сказал, что это заставит вас принять его.
Офицер протянул раскрытую ладонь. На ней тускло блеснул массивный перстень из черненого серебра и дикого северного золота. Никомед поднес его ближе к свету фонаря. На печатке был грубо, но с устрашающей экспрессией вырезан сокол, разрывающий когтями змею — древний герб одного из царских родов варварской Фракии.
Царь вздрогнул. На мгновение остатки хмеля и похоти полностью покинули его разум. Глаза Никомеда сузились.
— Проведи его через старый водосток, что у восточной стены, — тихо, но властно приказал он. — Пусть стража останется на местах. Приведи его в старое святилище Кибелы в подземельях. И если хоть одна душа узнает о ночном госте — я скормлю тебя муренам.
Спустя полчаса Никомед стоял в сыром, пропахшем плесенью и старой кровью зале подземелья, где когда-то приносили жертвы Матери Богов. Тусклый свет единственного факела выхватывал из мрака циклопическую кладку стен. Скрипнула потайная дверь, и гвардеец ввел в помещение высокую фигуру, закутанную в насквозь промокший, тяжелый плащ. Повинуясь жесту царя, стражник бесшумно растворился во тьме коридора.
Гость откинул капюшон. Это был мужчина лет тридцати, невероятно широкоплечий, с жилистой шеей и мощной челюстью. Вода ручьями стекала с его спутанных, темных волос на покрытое грязью и застарелыми шрамами лицо. В его облике не было ни грамма дворцовой утонченности; от него пахло дождем, конским потом и той первобытной, варварской опасностью, которая водится лишь в непроходимых лесах за Дунаем. В глубоко посаженных глазах гостя, обведенных черными тенями усталости, горел мрачный, неистовый огонь. Это был взгляд дикого зверя, загнанного в угол, но готового перегрызть глотку любому, кто приблизится.
— Прости, что заявляюсь, как вор в ночи, родич, — хрипло произнес гость. Его греческий был правильным, но произношение выдавало гортанный акцент севера. — Но прямо сейчас мне больше некуда идти. Боги отвернулись от меня на западе.
Никомед плотнее запахнул халат, зябко поежившись от подвальной сырости.
— Ты всегда был возмутителем спокойствия, — проворчал царь, и в его голосе смешались раздражение и невольное восхищение варварской статью родственника. — Что ты натворил на этот раз?
Гость криво усмехнулся, и эта усмешка больше походила на оскал.
— Я всего лишь избежал римского плена. Римским ублюдкам не понравилось, когда их будущий раб перерезал горло центуриону и увел десяток лошадей прямо из-под носа легата. Они гнали меня до самого побережья, словно
