из соседних провинций и продававших его в бесчисленных притонах и магазинах, а также находившейся в Лунчжоу таможни, управлявшейся французами, сулил коммунистам немалые барыши. В Босэ, например, полулегальный налог на опиум, собираемый местными властями, составлял 37,5 процента его стоимости, а каждая унция этого товара продавалась на черном рынке по 50 центов{245}. «Какое-то время коммунисты планировали собирать этот налог так же, как до них прежняя власть, несмотря на то что он приносил вред народу. Так мы могли решать свои экономические проблемы», — рассказывает Гун Чу{246}. Хорошие деньги можно было «позаимствовать» и у богатых землевладельцев-дычжу, живших в этих двух городах.
Особенно богатым был город Босэ: в так называемые «опиумные дни» в него из Гуйчжоу и Юньнани прибывали караваны из сотен лошадей, груженных опиумом, они заполняли улицы, а торговые агенты из Гонконга, Шанхая и Кантона «толпились в магазинах, придирчиво оценивая черные плоские куски опиума»{247}.
Получив приказ, Чжан Юньи немедленно отправил в районы Юцзяна и Цзоцзяна по одному батальону из составов 4-го и 5-го отрядов для подготовки отступления, а Дэн по подпольной радиостанции связался с центром, сообщив в Шанхай о принятом решении. ЦК одобрил его{248}.
Тем временем, потерпев сокрушительное поражение, генералы Юй Цзобо и Ли Минжуй вернулись в Наньнин — для того только, чтобы, не мешкая, вместе с оставшимися батальонами 5-го охранного отряда Юй Цзоюя отплыть в Лунчжоу. Оттуда генерал Юй Цзобо, бросив всех и вся, уехал в Гонконг. Ли Минжую и Юй Цзоюю он объяснил, что должен серьезно заняться своим здоровьем: в последнее время оно стало что-то сильно ухудшаться. Его «лечение» затянулось почти на десять лет; в Китай он вернулся только после начала антияпонской войны в 1937 году.
А Дэн и Чжан Юньи вслед за отходом 5-го отряда вывели из Наньнина второй батальон 4-го отряда и сводный учебный отряд (общей численностью в две тысячи человек). Двумя группами друг за другом они отплыли в Босэ. Вместе с ними отправились и все члены Гуансийского особого комитета партии{249}.
Путешествие с остановками заняло восемь дней. Перед Дэном проплывала невероятно красивая, но дикая страна, которую один из его современников, посетивший эти места за пять лет до него, описал довольно выразительно: «По берегам реки… тут и там высились фантастические каменные вершины странной формы… Лабиринты… черных, следующих друг за другом камней, явно вулканической породы со сквозными отверстиями от воздушных пузырей, оставленных в некогда кипящей лаве… [Е]сли в Шаньдуне на каждую квадратную милю приходится 680 человек, а в Цзянси — 620, то в Гуанси, по слухам, — 66: меньше, чем в любой другой провинции собственно Китая. Нельзя представить себе большего контраста, чем между Французским Индокитаем с его пышным плодородием и прекрасной транспортной сетью и граничащей с ним Гуанси, где сельское хозяйство, ремесло, медленный и ненадежный транспорт и даже бандитизм — точно такие же, как три тысячи лет назад… Малоплодородные районы юго-запада до сих пор заселены уцелевшими представителями аборигенских народностей»{250}.
Богатый торговый город Босэ не мог не считаться в этих местах центром мироздания. Расположенный у подножия горного хребта, при впадении небольшой речушки Чэнбихэ в разворачивающуюся здесь под прямым углом с юга на восток реку Юцзян, он несомненно поражал воображение бедных жителей гор. Типично китайский средневековый город, обнесенный крепостной стеной с железными воротами, он получил свое название в 1723 году от находившейся здесь когда-то чжуанской деревни Босэчжай, что на языке чжуан значит «хорошее место для стирки одежды». Китайские жители называли его «Эчэн» («Город гусей»), но маньчжурские власти, управлявшие в то время Китаем, предпочли историческое название. В городе было много особняков местной знати, каменных домов с черепичными крышами, родовых храмов, торговых лавок, рынков, ресторанчиков и, как мы помним, опиекурилен.
Прибывший сюда 22 октября Дэн остановился в доме землячества выходцев из южного Гуандуна, очень красивом особняке начала XVIII века. Выстроенный в традиционном южнокитайском стиле с внутренним двориком и тремя флигелями с изящными деревянными драконами на крышах особняк к тому же находился в живописном месте в самом центре города, на берегу Чэнбихэ. В комнате на втором этаже, которую Дэн стал делить с Чжан Юньи, обстановка была спартанской: две деревянные скамьи, покрытые простыми циновками, и два столика с керосиновыми лампами. Окна отсутствовали, и одной стены не существовало: комнату от двора отгораживал невысокий резной парапет.
Сразу же по приезде Дэн созвал заседание партийного комитета и провел решение ограничиться постепенным развертыванием в войсках и среди местного населения коммунистической пропаганды. Требовалось также срочно организовать вооруженные отряды из городской бедноты и ремесленников (в Босэ, как и повсеместно в Гуанси, современная промышленность отсутствовала), которые должны были вместе с коммунистами выявлять «контрреволюционеров».
Что делать дальше, никто не знал. Радиосвязь с Шанхаем оборвалась сразу после того, как восставшие покинули Наньнин, и ее не удавалось наладить. Для получения инструкций в Гонгонг направили связного — Гун Иньбина. Он должен был, помимо прочего, передать тамошнему партийному руководству письмо Гуансийского особого комитета о сентябрьских и октябрьских событиях{251} и дать подробный устный отчет. В ожидании его возвращения постановили сохранять пока единый фронт, выступая как представители Юй Цзобо, советской власти не провозглашать, старый ямэнь [офис] не закрывать, налоги собирать в том же объеме, что и старые власти, и лишь сместить дубаня [правителя] района верховьев реки Юцзян, вместо которого назначить Чжан Юньи{252}.
В ходе последующей «чистки» войск от «контрреволюционных элементов» расстреляли только одного офицера — командира 3-го батальона. Остальных же неблагонадежных «с почетом выпроводили» за пределы района, охватывавшего 11 уездов. Точно так же поступили с местными волостными и уездными начальниками, когда те проявили «реакционные настроения». Лишь одного из них казнили{253}.
В конце октября засвидетельствовать почтение Дэну и дубаню Чжану из уезда Дунлань явился нарочный чжуанского вожака-коммуниста Вэй Бацюня, прослышавшего о прибытии в Босэ товарищей по партии. Он привез им деньги, награбленные в ходе «антифеодальной» революции, а Дэн в ответ передал «старшему брату Ба» тайное указание и далее расширять борьбу против дичжу, невзирая на формальные условия единого фронта. Для этой цели он даже отправил ему две или три тысячи винтовок{254}. С Вэем и его посланцем он мог быть откровенным: только в старом партизанском районе Дунланя, находившемся примерно в 200 ли к северо-востоку от Босэ, коммунисты пользовались поддержкой народных масс. В других же уездах в верховьях Юцзяна коммунистическая работа практически
