они воссоединяли русские земли, будучи уверены в том, что таково их природное родовое право как потомков Рюрика, Святого Владимира Крестителя, Владимира Мономаха и Александра Невского. В русской государственности изначально не было ничего лоскутного — сам же Кром отмечает, что принцип личной унии если и практиковался, как с Тверью, то лишь на недолгие годы. Единственный случай сохранения автономии и привилегий касался присоединенного в 1514 году Смоленска, и автономия этого города по литовским статутам, гарантированная Василием III, продержалась несколько месяцев, до раскрытия в нем пролитовского заговора.
Новоприсоединенные территории Москва жестко вливала в состав единого государства, существовавшего под единой властью по единым принципам — это коснулось даже такой изначально иноэтнической территории, как Казань. В качестве средства унификации использовались, в частности, «выведение» населения и обмен земельных владений, позволявшие перемешать боярство, дворянство и купечество старых и новых областей.
Кром подчеркивает, что такой унитаризм значительно отличает Российское государство этой эпохи даже от самых передовых раннемодерных государств, как Франция, характер которой в качестве образцового национального государства не вызывает сомнений. Однако во Франции долгое время сохранялась значительная степень автономии новоприобретенных территорий, особенно таких, как Бретань или Эльзас.
Что же позволяло московским государям так быстро приводить к общему знаменателю Новгород, Псков, Тверь, Рязань, столетиями жившие отдельно от Москвы, зачастую бывшие значительно старше, славнее в мире, еще недавно отличавшиеся большей экономической и военной мощью? Конечно, это было не принятие династии Рюриковичей-Даниловичей, каковая не могла пользоваться каким-то особым авторитетом по сравнению, к примеру, с династией Тверских Рюриковичей-Ярославичей (при этом тверской патриотизм был чрезвычайно силен и стоял на выдающейся культурной высоте, к тому же опирался на культ князя-мученика Михаила Ярославича Тверского, к гибели которого была причастна Москва).
Еще более нелепо предполагать, что династический момент имел значение для Новгорода, с его столетиями республиканского строя и всегдашней готовностью значительной части элиты предпочесть литовских Гедиминовичей. Для Новгорода, опять же, был характерен высокоразвитый и опиравшийся на давнюю традицию республиканский патриотизм, да еще и с выраженной у «оппозиции» идеологией противостояния диктату владимирских князей. Менее «антивладимирский», но столь же отчетливый характер носил и патриотизм псковский.
И тем не менее, всего 70 лет спустя после присоединения к Московскому государству Псков выдерживает осаду Стефаном Баторием, ощущая себя органичной частью единого Русского государства. Ни в ходе Ливонской войны, ни в ходе Смуты Новгород не пытается всерьез воспользоваться возможностью для сепаратистских поползновений. Новгородская измена, очевидно, коренится лишь в тиранической фантазии Ивана IV. Нередкие в этих городах городские восстания никогда не носят сепаратистской окраски, свидетельствуя, что полисное начало в них укоренилось куда глубже, чем сепаратно-государственное.
Ничего не слышим мы ни о тверском, ни о рязанском сепаратизме... Рязанское дворянство во главе с Прокопием Ляпуновым играет значительную роль в эпоху Смутного времени — и смысл этой роли в стремлении восстановить центральное национальное правительство. Возглавлявшееся Ляпуновым в течение пяти лет движение не имело никакого сепаратистского или регионалистского оттенка.
Если образцовое национальное государство Европы — Франция — срастается из кусков и частей с большим трудом и так никогда и не преодолевает до конца своего лингвистического раскола, несмотря на предельно унификационную политику французского государства, Россия собирается в единое целое как бы сама собой, хотя при пересечении определенных культурных границ начинаются трудности — до времени — мало ощутимые, как в Малороссии и Белоруссии, до фатальных, когда речь идет о Польше, Финляндии, Закавказье.
Блистательное отсутствие регионального сепаратизма в составе Московского государства свидетельствует о том, что оно имело вполне отчетливую этнокультурную основу, было ранним национальным государством Нового времени в той степени, в которой, возможно, им не было в тот период ни одно государство Европы. «Собранные» Рюриковичами-Даниловичами земли так скоро и органично прирастали друг к другу не потому, что были соединены общей династией (как раз династия была долгое время главным фактором разделения, как у Москвы с Тверью), а потому, что уже мыслили себя органичной частью единого этнокультурного и, мало того, этнополитического комплекса — Русской Земли.
Представление о «всей Русской Земле» как о реально существующей и нуждающейся в единстве никуда не исчезает из сознания летописцев, церковных проповедников, а стало быть, и их паствы — князей, бояр, купцов, да и простого народа. Характерно самосознание Афанасия Никитина, тверского купца, оказавшегося за пределами русских и вообще христианских земель, выучившегося говорить и даже писать по-тюркски. В своей знаменитой тюркской записи в конце «Хождения» он противопоставляет любимую им Русскую Землю, мыслимую как единство и целостность, и множественных «князей русской земли», которые «несправедливы». «Да устроится Русская Земля и да будет в ней справедливость», — высказывает свою сокровенную мечту тверской купец.
Предметом патриотической преданности для Афанасия является прежде всего Русская Земля как целое, а множественность князей может быть понята нами именно как фактор, порождающий несправедливость. В таком разе единовластительство, единодержавие, которое вскоре после кончины Афанасия начнет устанавливать Москва, должно пониматься именно как установление справедливости.
Парадоксально, что автор «Рождения государства» пытается обосновать «династический, а не национальный» характер молодого Русского государства с помощью текста, который открыто указывает прямо на обратное, подтверждает национальный характер как мышления самого основателя этого государства, так и его геополитических претензий. Речь о заявлении московских представителей от имени Ивана III на русско-литовских переговорах, закончивших войну 15001503 годов, гласит:
Русская Земля вся, с Божьей волею, из старины, от наших прародителей, наша отчина: и нам ныне своей отчины жаль; а их отчина — Лятская земля да Литовская; и нам чего деля тех городов и волостей своей отчины, которые нам Бог дал, ему отступатись? Ано не то одно наша отчина, коя городы и волости ныне за нами: и вся Русская Земля Киев и Смоленск и иные городы, которые он за собою держит к Литовской земле с Божей волею из старины от наших прародителей наша отчина[12].
Кром цитирует (с. 86) лишь вторую часть высказывания, начиная со слова «ано», тем самым пытаясь свести дело к «вотчинным» притязаниям Ивана на наследство Рюриковичей. Между тем, из полного текста очевидно, что речь идет о противопоставлении не вотчинного наследия Рюриковичей-Даниловичей и наследия Гедиминовичей-Ягеллонов, а о противопоставлении двух (точнее трех) этнополитических комплексов — Русской Земли и Лятской и Литовской земель. Все три комплекса имеют наименование по своему этнополитониму — русь, ляхи, литва, и четко противопоставляются друг другу. Одно дело Русская Земля, другое дело — Лятская и Литовская. В первой природные государи — Иван и его прародители и потомки, во второй — Александр Казимирович и его прародители
