день приезда в Москву, прежде отыскав М.А. Караулова, чтобы тот черкнул «записку в какой-то оргкомитет» с рекомендацией снабдить «предъявителя сего» пропуском «на заседание предпарламента».
Впечатление от столь представительного мероприятия Киров обрисовал лаконично: «Смешно!» Верно, это о первой половине дня 8 августа, когда «длинный ряд речей» сулил «спасение единства России» при создании «сильной и национальной власти», а георгиевские кавалеры торжественно «поклялись умереть за спасение России и её свободы». На других заседаниях наблюдалось меньше пафоса: тем же вечером, с девяти часов, обсуждали «состояние нашей армии», 9 августа – экономику и финансы, 10 августа – «расстройство железнодорожного транспорта».
Опять же по Гатуеву, Мироныч «уехал в Петроград, переночевав в Москве одну лишнюю ночь», а «возвращался… из Петрограда в разгар корниловского мятежа»[90]. Иными словами, в Москве пробыл с 8‐го по 10‐е, а вернулся после 27 августа 1917 года. А как же участие в Государственном совещании?
Очевидно, что отлучка Кирова на берега Невы длилась сутки-двое, но никак не две с лишним недели. К 12 августу он снова оказался в Москве и по мандату, данному Владикавказским советом, посещал Большой театр. Устраивался в ложах или партере, слышал и Керенского, и Корнилова, а ещё познакомился со многими московскими революционерами-большевиками, в частности с Н.И. Мураловым, ставшим вскоре заместителем председателя Московского Совета солдатских депутатов.
Это вытекает из свидетельства того же Гатуева, вспоминавшего, как «в разгар мятежа» Сергей Миронович проездом из Петрограда позвонил ему с вокзала и отправил в Моссовет просить срочно дать телеграмму во Владикавказ, в ЦК Союза объединенных горцев. Членам комитета надлежало через своих людей в Петрограде сформировать делегацию для встречи и агитации солдат верной Корнилову «Дикой дивизии».
В Моссовете в четыре часа дня Гатуева «ждал… громадный и большерукий Муралов», который едва ли бы встретился с неизвестным осетином, если бы не знал лично Кирова. Гатуев и по прошествии многих лет не сомневался, что его визит по поручению Мироныча предрешил крах Корнилова. Мол, Муралов телеграфировал горцам. Те составили делегацию, которая и убедила «полки дивизии воздержаться от участия в авантюре».
Плакат: ораторы, выступавшие на Государственном совещании, 1917 г. [Из открытых источников]
Возможно, Муралов и телеграфировал во Владикавказ. Только о том, как надо поступить и кого лучше привлечь для агитации нижних чинов «Дикой дивизии», горцы прекрасно понимали и без подсказки Кирова, Гатуева и Муралова. В Петрограде находился Всероссийский мусульманский совет, члены которого первый раз попытались связаться с солдатами, уроженцами Кавказа, на станции Вырица уже днем 28 августа.
Похоже, Гатуев просто не подозревал, что Мироныч из Питера в Москву давно возвратился, почему и воспринял звонок друга с вокзала как звонок, сделанный проездом. Между тем Киров в тот день, судя по всему, 27 августа, Москву не «проезжал», а покидал по заранее купленному билету. Потому и не успевал сам сбегать в Моссовет к Муралову.
Кстати, единственный «скорый» из Петрограда (№ 5Р) на Минеральные Воды и Владикавказ прибывал на Курский вокзал в 9.30 утра, отправлялся с Курского вокзала в 9.55 утра. Не на него ли так спешил наш герой ранним утром, когда по дороге на вокзал или уже на платформе узнал от кого-то об «измене» главкома Корнилова?[91]
И ещё о пребывании Кирова в Москве в августе семнадцатого. Мы же помним, кто проживал в доме на углу Сретенки и Рыбникова переулка. Нет, утверждать наверняка, что они виделись в августе семнадцатого, нельзя. И все же… Надежда Германовна место жительства не меняла. Наоборот, открыла стоматологический кабинет. Недаром в Томске училась на медицинских курсах. С 1914 года справочный альманах «Вся Москва» неизменно указывал её домашний адрес, профессию, а с 1915 года и телефон – 426-66. Так что Кирову ничто не мешало позвонить и записаться на приём…
Тем более что муж И.Ф. Серебренников по-прежнему находился во Владикавказе. Правда, с 1913 года он не занимал должность секретаря городской управы. Временно. Вернулся на пост не позднее весны 1917 года. Трижды – 23 апреля, на выборах 30 июля и 3 декабря – Иван Федорович выдвигался в гласные Владикавказской думы, и, что примечательно, от партии социалистов-революционеров, эсеров…[92]
8. Вся власть Советам и… большевикам!
Владикавказский совет переизбрал председателя и членов исполкома от рабочей секции 16 сентября. Заседали в зале офицерского Апшеронского собрания (в штабе 21-й пехотной дивизии, на пересечении Александровского проспекта с Московской улицей), куда перебрались в конце августа из Ольгинской гимназии. На пост лидера предлагалось пять кандидатов, в том числе и Киров. Впрочем, все, кроме Скрынникова, взяли самоотвод, и Николай Павлович вновь возглавил совдеп, хотя и ненадолго.
Чем дальше, тем все яснее становилось, что РСДРП обречена на раскол. Ожидания «предпосылок для прекращения войны интернациональными усилиями», то есть революций, возносящих к власти социал-демократов во всех ведущих воюющих империях (британской, французской, германской, австро-венгерской), не могли восприниматься всерьез ни рабочими, ни тем более солдатами. Им был непонятен догматизм меньшевиков, мечтавших заключить справедливый всеобщий мир без аннексий и контрибуций с идейными «братьями» из других государств. А пока правят Англией, Францией, Германией и Австро-Венгрией не социал-демократы, «нужно защищать страну». Большевики агитировали за другое – фактически за сепаратный мир с кайзером.
Поначалу на них смотрели как на умалишенных. Прошло полгода. Граждане новой России пережили одно за другим несколько разочарований – в кадетах, еще в апреле грезивших о победе над Германией, в эсерах и меньшевиках, испугавшихся в июле принять ответственность за страну, в генералитете, устроившем в августе бесславный военный мятеж… На фоне этих неумех большевики перестали казаться невменяемыми экстремистами или «немецкими шпионами». Их обещание немедленно прекратить войну выглядело все более притягательным. А в спину им дышали анархисты…
В сентябре большевики завоевали большинство в Моссовете и Петросовете. Во Владикавказе перевыборы в том же месяце дали паритет, что и отразил расклад сил в «рабочей» квоте исполкома: пять меньшевиков, считая Скрынникова, и пять большевиков: Киров, супруги Орахелашвили, Самуил Буачидзе и студент-журналист Георгий Ильин. Нашего героя и военврача делегировала в совдеп социал-демократическая партия, Мариам Орахелашвили и Ильина – профсоюз домашней прислуги, а Буачидзе – профсоюз металлистов. Численный рост большевиков побуждал терявших популярность меньшевиков смыкаться с военной секцией, где пока ещё доминировали идеологически более близкие эсеры. Но это пока, а что будет после перевыборов в декабре?
В общем, единомышленников Скрынникова статус оппозиции не устраивал, и они вознамерились в союзе с солдатами-эсерами помешать фракции Орахелашвили овладеть Владикавказским советом. Николай Павлович понимал, к чему все клонится – к распаду горкома РСДРП на две самостоятельные социал-демократические организации. Удрученный тем, что ничего с этим поделать не может, он махнул на все рукой, объявил, что берет отпуск, и уехал… в Москву делегатом седьмого съезда Всероссийского союза городов (14–17 октября). Самоустранение Скрынникова послужило для новой коалиции сигналом для атаки.
На заседании 30 сентября 1917 года совет возложил обязанности председателя на главу
