не мог.
— Я не собираюсь оправдывать его или относиться как к преступнику. Я просто хочу заставить тебя посмотреть на произошедшее моими глазами. Ло Чжоу ничего никогда не делает без причины — возможно, мы просто упустили эту причину?
— Эгоизм — единственная его причина.
— И это он слышал от нас не один раз. Только разве стал бы рисковать собой по-настоящему эгоистичный человек? Стал бы пытаться все исправить? Остался бы, приняв часть предназначенного для нас удара на себя? Множество раз нас ужасали его поступки, но со временем все они оборачивались во благо. Нельзя принимать только светлую часть человека, темную же снова и снова использовать, а потом отталкивать. Возможно, в этой истории злом окажется вовсе не он, а мы. Вместе с нашим двуличием.
— Несмотря на все хорошее, вранье Мастера было слишком подлым.
— Иногда подлость — единственно правильный поступок, — вздохнул Ду Цзыян, посмотрел вдруг на неподвижную Ду Цзылу, и взгляд его был виноватым. — И эта подлость может потребовать всего твоего мужества.
— Давайте обсудим более важные дела. Мастер никуда не денется. — Ши Мин нетерпеливо отмахнулся, за раздражением пряча куда более тяжелые и неопределенные чувства. — Я не хочу думать еще и о нем. Рано или поздно мы столкнемся; и пусть судьба рассудит, кто из нас прав. Сейчас я хочу знать, к чему мне быть готовым.
— Я не хотел поучать тебя, но ты ведешь себя слишком незрело. Будешь ждать возвращения Юкая?
Ду Цзыян снова отложил нож и покрутил в руках свою поделку, пальцем проверяя ее гладкость. Присмотревшись, Ши Мин разглядел вытянутый хвост и два стоячих уха. Маленькая деревянная статуэтка изображала не то волка, не то собаку.
— Буду. Что мне еще остается, — с глухим упрямством отозвался Ши Мин. — Мы как будто участвуем в игре и никак не можем друг друга догнать. Не выходит. То люди мешают, то чужие слова, то наша собственная глупость. Я хочу узнать его правду и рассказать свою, если он захочет ее услышать.
— В нем живет неистребимое желание заботиться. Он не стремился к власти, не хотел быть впереди, но я заставил его пойти против себя самого. Боюсь, если он увидит тебя, то бросит и трон, и страну и просто пойдет за тобой следом — куда угодно, — и не спросит даже куда и зачем.
Ду Цзыян осторожно опустил статуэтку на стол и поднял глаза. Теперь взгляд его был требователен и едва ли не безумен.
— После всего, что натворил мой брат, — тихо-тихо проговорил он, — ты дашь ему возможность вернуться? Ты примешь его?
Ши Мин посмотрел на бывшего императора со смесью удивления и недоверия.
— Разве не вы сейчас говорили о том, что человека надо принять со всеми его темными сторонами? Быть может, я и несправедлив к Ло Чжоу, но святым себя не считаю. Я стал куда эгоистичнее вас всех: меня не волнуют больше ни чужие жизни, ни благополучие страны. Хочу спасти всего двух людей, на большее моих сил не хватит. Но для них… Боюсь, им я прощу все.
— Хорошо, — выдохнул Ду Цзыян, и внутреннее напряжение покинуло его. Он сгорбился и сомкнул веки, не скрывая своей усталости. — В мире слишком много праведников и судей, но совсем не осталось прощения и тепла. Я все еще нездоров, как видишь. Фэн Жулань разобрала меня по кусочкам и почти ничего не оставила, я едва начал подниматься с постели. Это твой дом, и мы будем рады, если ты останешься.
Поднявшись, Ши Мин отрицательно покачал головой:
— Я пойду к морю. Иначе могу пропустить.
Бросив короткий взгляд на девушку, он шагнул было к двери, но вдруг остановился.
— Почему ты сам не пошел к нему? — через плечо спросил он Ду Цзыяна, отбросив всякую вежливость.
Тот едва заметно вздрогнул и поднял голову.
— Потому что я уже испортил всю его жизнь, — со слабой улыбкой объяснил он, — не думаю, что он сможет простить. Он не очень-то великодушен.
— Думайте поменьше, — сквозь зубы посоветовал Ши Мин, — или мое двуличие все-таки большее зло, чем ваша трусость?
Старая-старая история крутилась в голове Ду Цзылу и никак не желала отпускать. Снова и снова звучал резкий, но обладающий странной притягательностью голос Безымянной: «Одержимость властью всегда сильнее любой любовной лихорадки. Власть дает иллюзию бессмертия. Любовь может гореть отчаянно и жарко, но со временем угасает; жажда власти неутомима. Она будет холодной змеей сидеть в сердце, и шептать, отнимая тепло, и отравлять своим ядом, и порождать смутные надежды. Стыдно признаться в том, что хочешь примерить корону, зато не зазорно соврать, что вовсе не трон тебе нужен, а нужно только сердце королевы. Под этими знаменами ты уже не захватчик, а воспетый в легендах влюбленный романтик…»
Все оказалось не так. Некоторые захватчики и вправду являлись бедовыми романтиками, отдавая свои сердца в руки королев, а королевам ни капли не мешали шрамы и застарелая боль.
Девушка проводила Ши Мина до двери, не сводя глаз с изуродованного раной уха и тонкой иссиня-черной пряди, выбивающейся из небрежного хвоста. Она видела своего спасителя разным: и закованным в доспехи воином, покрытым пылью, и утонченно-прекрасным женихом, и поверженным пленником — но теперь Ши Мин не носил масок. Он был небрежен и холоден, и в его глазах больше не отражалось никакого тепла.
— Я завидую вам, — ровно проговорила девушка, — как же я завидую вам…
Ши Мин обернулся и нахмурился, вопросительно глядя на Ду Цзылу.
— Раньше мы были в одном положении, хотя и по разным причинам. — Она кивнула в сторону комнаты, где остался Ду Цзыян. — Я была готова на все ради него, и Юкай был готов на все ради вас. Но теперь… Вам как будто не хватало веры в него. Подтверждения, что вас действительно ценят, что это не юношеская глупость. Вы получили это подтверждение: наверное, никому еще не доказывали значимость с таким размахом, не имея даже надежды. Он готов был убить каждого, кто причинил вам боль. Думаю, он даже себя был готов убить, чувствуя вину. Но теперь вы и сами готовы на все. У вас куда меньше сил, совсем нет власти, и даже имя ваше уже стало пустым звуком, но все, что в вас есть, вы сейчас
