уникальная военно-административная, по сути орденская, структура государева Двора, особенности военной организации, связанной с амфибийным характером русских вооруженных сил. Все это создает те самые черты своеобразия, которого несколько не хватает портрету Русского государства в исполнении Крома.
Отмеченные концептуальные недостатки не отменяют того факта, что перед нами замечательная, богатая материалом и идеями работа, которая, возможно, поможет очистить сознание любителей русской истории от массы серьезных вывихов. И, несомненно, это в лучшем смысле слова антирусофобская книга, очень компетентно разрушающая массу устоявшихся нигилистических стереотипов, касающихся русской истории.
Глава 5
Широта и долгота
ВРЕМЕНА МИРОВ
В поисках Фернана Броделя
I
Фигура Фернана Броделя (1902–1985) является одной из ключевых в европейской и мировой историографии XX века. Если в первой половине столетия его лавры могут оспорить бельгиец Анри Пиренн и русский Михаил Ростовцев, оказавшие на самого Броделя огромное влияние, то вторая половина века в глобальной историографии может быть без преувеличения названа эпохой Броделя.
Огромное значение Бродель имеет и для интеллектуальной истории России. Партия и правительство крайне неохотно допускали в затхлый мирок позднесоветского марксизма внешние интеллектуальные веяния. Даже классика марксизма и, пожалуй, самого гениального из коммунистов — Антонио Грамши — публиковали с крупными купюрами. На роль «прогрессивных западных ученых» назначались по большей части ничтожества.
Роль единственной отдушины в отношениях с Западом играла советско-французская дружба, традиционный альянс времен царей и республики, возобновленный генералом де Голлем. «Для научных библиотек» были изданы «Космос и история» Мирчи Элиаде (работавшего во Франции румына-традиционалиста-фашиста) и «Слова и вещи» Мишеля Фуко — постструктуралиста, гомосексуалиста и отчаянного левака. Дошли до советского читателя аж две книги гуру структурализма Клода Леви-Стросса «Печальные тропики» (в сильном сокращении) и программная «Структурная антропология». Увидела свет «Апология истории» Марка Блока — основателя школы «Анналов», замученного гестаповцами в 1944 году в Лионе.
Но даже на этом фоне «вечных французов» (в основном, впрочем, левых) выход на русском языке в 1986 году первого тома огромного исследования Броделя «Материальная цивилизация, экономика и капитализм в XV–XVIII вв.» был событием незаурядным, почти революционным. Начнем с того, что это была новинка. Книга была опубликована во Франции в 1979 году и являлась не вчерашним днем, а последним словом науки. Бродель написал к переводу предисловие и не дожил до выхода русского издания всего год.
При этом, несмотря на множество дружелюбных реверансов в сторону марксизма, книга Броделя представляла собой его абсолютный разгром. Выяснялось, что не только в рамках марксистской модели профессиональный историк легко может играть эпохами, континентами, рынками, мануфактурами, городами, типами земледелия, но и выстраивая совершенно непохожую на марксистскую модель того, что именовалось магическим словом «капитализм».
Наконец, это попросту было красиво! Советские издатели один в один скопировали франко-английский образец книги, снабженный многочисленными иллюстрациями, несшими не меньшую смысловую нагрузку, чем основной текст. До тех пор советских гуманитариев не слишком баловали «книжками с картинками», не посвященными искусству. В совокупности с неплохо переданным переводчиком завораживающим литературным стилем Броделя, эта книга изумляла.
В 1991 году я учился в 10-м гуманитарном классе знаменитой некогда московской школы. И вот, на одном из факультативов — «история культуры» — перед нами помахали двумя вышедшими к тому моменту томами Броделя. Спустя несколько дней моя одноклассница взяла второй том «Игры обмена» в библиотеке и уже должна была возвращать его, но я умолил дать мне книжку хотя бы на одну ночь и погрузился в невероятный красочный мир, созданный скорее кистью художника, чем пером историописателя.
Право же, без всякой похвальбы, я могу увидеть купцов-негоциантов и перекупщиков на площади Риальто в Венеции около 1530 г. из того же окна дома Аретино, который с удовольствием ежедневно созерцал это зрелище. Могу войти на Амстердамскую биржу 1688 г. и даже более раннюю и не затеряться там — я едва не сказал: играть на ней, и не слишком бы при этом ошибся...
В своей простейшей форме рынки существуют еще и сегодня. Они самое малое получили отсрочку, и в определенные дни они на наших глазах возрождаются в обычных местах наших городов, со своим беспорядком, своей толчеей, выкриками, острыми запахами и с обычной свежестью продаваемых съестных припасов. Вчера они были примерно такими же: несколько балаганов, брезент от дождя, нумерованное место для каждого продавца, заранее закрепленное, надлежащим образом зарегистрированное, за которое нужно было платить в зависимости от требований властей или собственников: толпа покупателей и множество низкооплачиваемых работников, вездесущий и деятельный пролетариат: шелушильщицы гороха, пользующиеся славой закоренелых сплетниц, свежеватели лягушек (лягушек доставляли в Женеву и Париж целыми вьюками на мулах), носильщики, метельщики, возчики, уличные торговцы и торговки, не имеющие разрешения на продажу своего товара, суровые контролеры, передающие свои жалкие должности от отца к сыну, купцы-перекупщики, крестьяне и крестьянки, которых узнаешь по одежде; буржуазки в поисках покупки, служанки, которые, как твердят богачи, большие мастерицы присчитывать при закупках (тогда говорили «подковать мула»)... (Бродель 1988: 11–13).
Особенность дарования Броделя отличает его от большинства историков, которые со времен Геродота являются литераторами, увлеченными героем и сюжетом. Бродель — художник. Люсьен Февр неслучайно сравнивал его с Брейгелем старшим и другими голландцами. Его интересует картина, охватываемое одним взглядом целое, сложившееся из тысяч и тысяч микроскопических мазков, из множества точно зарисованных сценок, перенесенных из оригинального документа.
II
Историческое наследие Броделя остается привлекательным, однако, не только благодаря его исключительному художественному мастерству, побуждающему перечитывать его книги вновь и вновь. Бродель оставил в наследство определенную историческую парадигму.
Хрестоматийный перечень научных достижений Броделя обычно выглядит примерно так:
Бродель как представитель и долгое время интеллектуальный лидер школы «Анналов» возглавил поворот исторической науки от событийной истории к истории глубинных экономических, социальных, демографических процессов, к активному применению междисциплинарных исследований.
Бродель сам дал образец такого исследования нового типа в своей книге «Средиземное море и Средиземноморский мир в эпоху Филиппа II». Его повествование разворачивается от великолепного анализа географических условий, через разбор ключевых экономических сюжетов, социальных процессов, противостояния богатства и бедности, христианской и исламской цивилизаций и заканчивается в третьем томе традиционным описанием противостояния Испании и Османской империи в эпоху Филиппа II, кульминацией какового стала битва при Лепанто. Еще не старым человеком Бродель, благодаря этой книге, стал научным классиком.
Как лидер школы «Анналов» и всей французской исторической науки, он разработал представление о множественности исторических времен, из которых событийное время традиционной истории лишь самое поверхностное. Бродель призвал историков сосредоточиться на большой длительности, на исследовании исторических процессов,
