кем не разговариваешь, пока не доберёшься. Это письмо — лично в руки исправнику. Лично, не через канцелярию, не через помощника. В руки! Скажешь, что Сабуров и Дубравин настоятельно просят прочитать при тебе. Ответ не нужен. Закончишь — оставайся в Порхове, ну или возвращайся в имение, как тебе лучше будет. Этот дозор для тебя закончен. Но имей в виду — дело ты делаешь сейчас не менее важное, чем мы. А, может быть, и более. Понял?
— Понял, — Фёдор взял письмо, убрал за пазуху и пошёл к своей лошади. Через минуту он уже выезжал из лагеря — быстро, без прощаний и без лишних слов.
Сабуров проводил его взглядом и повернулся ко мне:
— Ну вот. Сделали что могли. Дальше Щукин пусть думает, а у нас свои дела.
— А если он не отреагирует?
Сабуров пожал плечами.
— Тогда, когда вернёмся, навестим его лично и объясним доходчиво. Надеюсь, что будет, куда возвращаться. А теперь пошли лопать. Война — войной, а обед — по расписанию.
* * *
Каша была перловая, на солонине, густая и горячая. Не Марфины щи, конечно, но после полудня в седле вполне сошла за обед, приближенный к царскому. Я съел миску, запил водой из фляги и сидел, глядя, как ватажники неторопливо собираются: гасят костёр, увязывают тюки, проверяют упряжь.
Делали они это так, как, наверное, делали уже сотни раз, каждый занимаясь своим, и ни о чём друг другу не напоминая. Всё — молча, без команд, без окриков. Механизм, отлаженный годами.
Петри, к его чести, не выбивался. Сидел в стороне, ел из своей миски и наблюдал — спокойно, внимательно, как наблюдает охотник за незнакомой стаей, прикидывая, кто вожак, кто загонщик, а кто просто бежит за остальными. Когда я подошёл к нему, он поднял голову.
— Хорошие люди, — сказал он. — Толковые. Каждый своё дело знает.
— Заметил, — кивнул я.
— Только вот тот, рыжий, у второй телеги, — Петри чуть понизил голос. — Нервничает. Оглядывается часто, руки на ружьё держит, хоть угрозы никакой нет. С ним бы я на крупного зверя не пошёл.
Я посмотрел. Действительно — молодой, рыжеватый парень, которого я раньше не замечал, сидел у телеги и заметно нервничал — ёрзал, перекладывал ружьё с колена на колено, то и дело озирался.
— Новенький наверное, — пожал плечами я. — Сабуров ведь тоже людей потерял, когда деревню защищали. Пришлось брать кого-то на замену.
— Я бы такого человека не взял, — прищурившись, тихо ответил Петри. — И спину такому бы не доверил. Держитесь от него подальше, барин.
Я с уважением посмотрел на сету-охотника и кивнул. А вот я, похоже, не ошибся, выбирая себе денщика и телохранителя. Наблюдательный, молчаливый, тихий, опасный… Лучше кандидатуры и не найти.
— Хорошо, Петри, — проговорил я. — Спасибо.
Тот лишь кивнул и, глотнув из фляги, пошёл к своей кобылке.
— По коням! — рявкнул Сабуров, и ложбинка мгновенно пришла в движение, а через пять минут мы снова были на дороге.
* * *
Послеполуденное солнце било в спину, и тень от шляпы ложилась на холку Буяна длинным тёмным пятном.
Лес поредел, дорога пошла через поля — заброшенные, заросшие бурьяном, с торчащими кое-где столбами бывших заборов. Деревень не было — только пепелища, заросшие травой, и колодезные журавли, торчащие над пустошами, как скелеты. Мёртвая земля. Ничья.
Я ехал и думал о письме.
Если Щукин отреагирует — пошлёт людей к Ясному, проверит, убедится, — тогда можно будет понять масштаб. Одна стая или орда, сколько голов, куда двигается. Если же не отреагирует… Ну, тогда — как сказал Сабуров — мы сделали все, что могли.
Вот только мне не давало покоя одно обстоятельство. Если это действительно орда, если она идёт с запада, — то получается, что мертвяки подбирались к Порхову с двух сторон. Свою мы положили. Но та, вторая… Я вспомнил ощущение злой чужой силы, которую почувствовал во время гибели водителя. Который, на самом деле, сам был марионеткой. Которым кто-то управлял. И если со второй ордой всё обстоит так же, то…
Кто стоит за всем этим? Ведь это не мертвяцкий ум собирает легионы нежити и отправляет её жрать уезд. Нет. Мертвяки, даже с водителем, не очень-то умные. Но тогда получается, что за этим стоят люди? И тогда сила, которую я ощутил, — это разум человека? Некроманта?
Но кто? И зачем?
Об этом я думать не хотел. Пока не хотел. Человеку вообще свойственно откладывать неприятные мысли, а мне они сейчас всё равно не принесли бы никакой пользы…
— Дубравин! — гаркнул на ухо незаметно подъехавший совсем близко Сабуров, — Не спи! Через час будем на месте!
Я поднял голову. Солнце уже клонилось к горизонту, и по всему выходило, что до Валуек мы доберёмся только к вечеру. А вечер в здешних краях — время, когда по полям и оврагам начинает шевелиться то, с чем встречаться совсем не хочется. Особенно на пепелище сожранной мертвяками деревни.
Я вздохнул, поправил двустволку за спиной, пришпорил Буяна и поспешил нагнать уехавшего вперёд Сабурова.
Глава 19
К Валуйкам мы подъехали на закате.
Я понял, что мы приближаемся, ещё до того, как увидел деревню, — по ватажникам.
Минут за десять до выезда из леса что-то изменилось. Негромкие переговоры в хвосте колонны стихли. Кто-то из молодых перестал жевать сухарь, сунул его обратно в суму и потянулся за ружьём. Один из бойцов впереди вынул из седельной кобуры обрез и положил его поперёк седла.
Рыжий новичок у второй телеги, и без того нервный, побледнел и вцепился в поводья так, что побелели пальцы. Митюха, ехавший рядом с ним, что-то негромко сказал — коротко, успокаивающе, — и парень кивнул, но легче ему, судя по выражению лица, не стало.
Эти люди здесь уже были. Они хорошо запомнили то, что видели, и возвращаться им сюда явно не хотелось. Но они возвращались, потому что это была их работа — ездить туда, куда нормальные люди ездить отказываются.
Сабуров ехал впереди и не оборачивался, но спина его стала прямее, а правая рука легла на кобуру — небрежно, привычно. Буян подо мной напрягся, пошёл мельче, чаще, начал водить ушами — учуял что-то, чего я пока не чувствовал.
А потом под моей рубахой начал подрагивать камень. Мелко, едва ощутимо, как дребезжит оконное стекло, когда вдалеке грохочет гром. Это не было предупреждением, нет. Словно эхо. Эхо чего-то, что было здесь совсем недавно и пока ещё окончательно не ушло.
Петри, ехавший рядом со мной на своей кобылке,
