Жнец и ведьма. Том 1 - Виктория Рогозина

Молчаливо, не глядя на него, она прошла к столу и села. Подтянула к себе ноги, будто хотела стать меньше, незаметнее. Руки сложила в замок на коленях, голову опустила. В воздухе повисло напряжение, как перед грозой.

Могилов закатил глаза, сдерживая тяжёлый вздох. Без слов он положил перед ней две плитки шоколада, аккуратно, как что-то запретное, но важное. Варвара не сразу отреагировала — только спустя несколько секунд медленно подняла взгляд. В её глазах отражалось удивление, будто она давно отвыкла от любого жеста, за которым не стоит угроз или условий.

— Тебе не удастся больше сбежать, — сказал Матвей тихо, но твёрдо. В голосе не было угрозы — только бесконечная усталость и окончательное решение.

— Ладно, — выдохнула она почти шёпотом.

И это «ладно» прозвучало не как покорность, а как что-то гораздо худшее — как слом. Будто человек окончательно смирился. Будто больше ничего не имеет значения.

Матвея взбесило это. Мгновенно. Без предупреждения. Он резко отодвинул стол — тот со скрипом заехал в сторону, чашка с морсом качнулась. Могилов одним движением преодолел расстояние между ними и схватил девушку за горло. Ладонь сжалась, не с силой, но твёрдо, и он рывком приподнял Варвару с табурета, прижав к стене.

Глаза налились холодной сталью. Жнец внутри зарычал, требовал крови, страха, подчинения. Тень магической силы прошла по комнате, осыпая воздух невидимыми искрами.

Но Варвара не закричала. Не попыталась вырваться. Только смотрела на него, спокойно, почти с отрешённостью. Ни ужаса, ни боли, только пустота.

— Я совсем потеряла себя, — сказала она почти беззвучно.

И это не была уловка. Не была игра. В её голосе звучало то, что ломает людей изнутри — медленно, без звука, без следов. Будто она и правда исчезла из своей собственной жизни. Осталась только оболочка.

Могилов застыл. Всё внутри него остановилось — гнев, голос Жнеца, пульс. Он смотрел в её глаза и не находил там ни страха, ни вины. Только — бездонную усталость.

Пальцы разжались. Варвара медленно сползла по стене вниз, стараясь сохранить равновесие. Он отступил, делая шаг назад, потом ещё. Дыхание было сбито, грудь ходила тяжело. Он не мог понять — то ли она манипулировала им, то ли действительно ломалась на его глазах. Он отвернулся, провёл рукой по волосам и чуть дрогнувшими пальцами вновь отодвинул стул. Сел. Молча. Снова. Пытаясь разобраться в том, кем, чёрт подери, они стали друг для друга.

Варвара продолжала сидеть на полу, словно выключенная. Ни страха, ни смущения, ни даже желания выбраться из этого момента — будто её затянуло вглубь самой себя, и обратно она уже не вернётся. Глаза её были опущены, руки лежали на коленях, дыхание ровное и тихое, почти незаметное.

Матвей не выдержал.

Он резко ударил ладонью по столу, грохот раскатился по квартире, как грозовой раскат. Посуда вздрогнула, морс брызнул в сторону, а злость, давно тлеющая внутри, вырвалась наружу. Бессилие, горечь, ярость на самого себя — всё слилось в один рваный импульс. Он сорвался с места, шагнул к Варваре, не сказав ни слова, и одним резким движением поднял её на руки. Варвара вздрогнула, её веки дёрнулись и она зажмурилась, будто ждала, что сейчас он бросит её куда-то — в стену, на кровать, в холод. Но Могилов не сделал ни одного из этих жестов.

Он прошёл в комнату, сел на край дивана, не выпуская её из рук. Варвара осталась на его коленях, лёгкая, почти невесомая, как разбитая фарфоровая кукла, которую не знаешь — починить или оставить в покое.

Молчание обвило их, и в этом молчании Матвей закрыл глаза, склонил голову и мягко, едва ощутимо, прижался лбом к её лбу.

Он ненавидел себя. За эту слабость. За то, что не может принять решение — закончить всё, поставить точку. Раздавить, стереть, как столько раз делал раньше. Уничтожить — это было бы правильно. Это было бы проще. Но он не мог. Всё в нём сражалось — долг и привязанность, страх и нечто, чему он даже не хотел подбирать имя. Как будто был в клетке, которую сам же и построил.

Варвара молчала. И это тоже злило. С самого первого их столкновения она казалась огнём — дерзкая, острая, готовая рвать и драться. А теперь — просто тень. Что же с ней случилось? Кто её сломал? И почему теперь чинить это — его задача?

Могилов открыл глаза, снова взглянул в её лицо. Хрупкое. Бледное. Почти детское. Ему хотелось встряхнуть её, заставить говорить, кричать, ругаться, хоть что-то чувствовать. Но она просто сидела, как будто ждала — приговор или прощение, и то и другое для неё одинаково безразлично. А он сидел, держал её в объятиях и чувствовал, как с каждой секундой становится всё больше не собой.

Матвей молчал какое-то время, глядя в точку, будто пытаясь собрать мысли, найти нужные слова. Варвара всё так же сидела у него на коленях, не двигаясь, и в этой тишине было нечто болезненно-близкое. Он чуть сильнее обнял её, будто так проще было дышать.

— Давай поговорим? — тихо сказал он, почти шепотом, словно боясь спугнуть этот хрупкий момент.

Варвара едва заметно кивнула. Могилов покачал головой, потом устало закрыл глаза и выдохнул.

— Я не могу рассказать тебе всего. Не должен. Не имею права. — Голос его стал глухим, как будто говорил он сквозь бетон. — И мне… мне нужно держаться от тебя подальше. Это правильно. Это безопасно.

Он замолчал на пару секунд, потом снова выдохнул, как будто душа из него выходила.

— Но я не могу. Это сводит меня с ума. Это убьёт меня.

Он на мгновение прикрыл глаза.

— Но и рядом с тобой — ад. Неизвестность. Беспомощность. Связь, которой не должно быть. Всё это случилось… — он провёл рукой по лицу. — … не по моей воле.

Варвара молча подняла голову, её глаза — серо-зелёные, тёплые, внимательные — смотрели в его, почти чёрные, наполненные противоречием. И вдруг её губы дрогнули в слабой, чуть насмешливой, но доброй улыбке.

— Когда мне было плохо, — тихо сказала она, — я гоняла на «Бандите».

В голосе прозвучала лёгкая грусть, но и что-то живое, настоящее, будто отголосок той самой дерзкой Варвары, которую он впервые встретил.

Матвей смотрел на её губы,