Жнец и ведьма. Том 1 - Виктория Рогозина

знает. Совсем. Кем она была до встречи с ним? Чем жила? Что любила, чего боялась? Кто её предал, кто спасал? Какого чёрта она вообще оказалась в его жизни? Могилов вспомнил только одно — как в баре она заказала кофе и три кусочка сахара. Ни два, ни четыре. Ровно три. Вот и всё, что он знал. Три куска сахара. И это почему-то оказалось болезненно личным.

Он забрал пакет, вышел в прохладу и снова двинулся по направлению к дому — теперь уже определённо зная, что возвращается не в пустую квартиру.

Глава 18

Дверь квартиры закрылась за Матвеем мягко, но с глухим щелчком, и тишина внутри будто окутала его с ног до головы. Ни звука — ни дыхания, ни шагов, даже старый холодильник, казалось, замер, затаив дыхание. Эта тишина не была пустой, она была живой, наполненной чем-то незримым, — и оттого только сильнее давила.

Могилов медленно прошёл по коридору, чувствуя, как воздух несёт лёгкий запах… еды? Он остановился, вдохнул глубже. Да, точно — с кухни тянуло чем-то домашним. Картофель. Поджаристое мясо. Морс. Удивление вспыхнуло краткой искрой в груди. Это было так неожиданно, непривычно и — чертовски не к месту.

Он шагнул в кухню. Свет не горел, но в полумраке и так всё было видно — на столе стояли аккуратно разложенные тарелки. Пар от горячего давно улетучился, но даже остывшими котлеты и пюре казались странно уютными. На краю стола — суп в глубокой миске и тёмный морс в стакане. Стол выглядел… заботливо. Будто его ждали.

Матвей нахмурился, резко отвернулся и пошёл в сторону комнаты, ведомый едва уловимым ощущением чего-то неправильного. Или, наоборот, слишком правильного.

Она спала, свернувшись клубком в старом кресле у окна. Варвара прижала колени к груди, уткнувшись лицом в ткань. Чёрная рубашка, явно его — висела на ней, как на вешалке. Слишком широкая, слишком грубая для такой тонкой девушки. Кожа бледная, почти прозрачная, ресницы отбрасывали длинные тени на впалые щеки. Она выглядела не как ведьма, не как носительница опасного дара, не как чья-то мишень — а как девочка, которую слишком долго били жизнью по лицу, но она почему-то не развалилась.

Могилов смотрел. Долго. Не шевелясь. Словно высматривал в себе хоть что-то определённое. Злился ли он? Жалел? Хотел ли прикоснуться или — наоборот, уйти, пока не поздно? Метка на руке гудела, будто железо на костре, и это только мешало понять, где начинается его собственное чувство, а где — навязанное.

Варвара вздрогнула во сне, что-то невнятное прошептала, едва заметно сжалась — и Матвей, сам не понимая зачем, подошёл, наклонился и осторожно поднял её на руки. Она ничего не весила. Почти ничего.

Он отнёс её в спальню, уложил на постель, расправил одеяло. Варвара не проснулась, только тихо вздохнула, уткнувшись щекой в подушку. Могилов задержался — глядел на неё, как на загадку, которую не знает, хочет ли разгадывать.

И всё же вышел. На кухню. Где всё ещё стояли тарелки с едой.

Он вновь посмотрел на стол, теперь уже иначе. Словно через тонкую призму — не раздражения, не долга, а чего-то мягкого, почти забытого. Ему никто никогда не готовил. Не ждал с едой. Не накрывал на стол просто потому, что он должен прийти.

Это было… непривычно. Странно. И, чёрт возьми, трогательно до тошноты.

Матвей опёрся ладонями о край стола, закрыл глаза и выдохнул — тихо, медленно, как будто в первый раз за день позволил себе быть не Жнецом, не Инкубом, а просто человеком.

На кухне было тихо, слишком тихо, будто каждый звук боялся нарушить зыбкое равновесие между этим странным теплом и холодной злостью, затаившейся где-то в груди. Могилов стоял над столом, сжатые кулаки дрожали едва заметно. Он смотрел на тарелки, полные еды, и внутри закипало раздражение.

— Чёрт бы тебя побрал, — выдохнул он сквозь зубы, не вполне ясно, кому именно адресованы эти слова — Варваре, себе или той самой метке, что тлела под кожей и будто бы подслушивала каждый его порыв.

Всё это было ему не нужно. Еда — не нужна. Забота — тем более. Зачем? Ради чего? Чтобы почувствовать себя человеком? Мягким, глупым, уязвимым? Чтобы поверить в какую-то иллюзию нормальности, будто он не жнец, несущий смерть и разрушения, не инкуб, не винтик в системе, где никто не выживает по-настоящему, а просто играет роли, пока не догорит?

Он потянулся было, чтобы сгрести всё в мусорное ведро — избавиться от этого уюта, от попытки привязанности. Но… не сделал этого. Вдохнул, выдохнул и, не говоря ни слова, сел за стол.

Ложка за ложкой, жуя раздражённо, без аппетита, он ел. Потому что иначе она расстроится. Потому что, проснувшись, подумает, что всё сделанное ею не нужно, неважно, что он с ней, потому что обязан, а не потому, что хочет.

— Бред, — пробормотал он себе под нос и покосился на запястье.

Тонкая татуировка — символ связи — снова мягко нагрелась. Никакой боли, только тепло. Уютное, обволакивающее. Словно что-то внутри шептало: «Ты не один, даже если притворяешься, что тебе плевать.»

Могилов отложил ложку, провёл пальцем по краю тарелки и задумался. Сколько у него осталось времени? Связь, если она не станет взаимной, начнёт вытягивать из него жизнь — не резко, не сразу, а капля за каплей. Как песок в часах, который незаметен, пока не опустеет последняя крупица. Он знал правила. Привязка, не получившая ответа, превращается в якорь. Тянет ко дну.

Он посмотрел на запястье и хмыкнул.

— В могилу, — вслух произнёс он с кривой усмешкой. — Как символично.

Сидел, подперев подбородок кулаком, и смотрел в тарелку. Где-то внутри не унимался голос: «Ты уже не свободен. Ты уже зависишь. И всё, что ты делаешь — лишь попытка убедить себя в обратном.»

Он не знал, сколько так просидел, но в какой-то момент понял, что доел всё подчистую. Машинально. Как щенок, которому дали еду, и он, даже не задумываясь, слопал всё — потому что впервые за долгое время кто-то подумал о нём.

Матвей откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Проклятая ведьма. Проклятая метка. Проклятое чувство, которое уже зародилось — а он даже не знал, хочет ли, чтобы оно росло.

Мужчина поднял голову, услышав мягкое шлёпанье босых ног по паркету. Шаги были осторожны, будто принадлежали человеку, которому всё еще неловко за само своё существование. И действительно, на пороге