Раньше, — эхом отозвался я. — Но сейчас, простите за откровенность, управление не справляется. Аркадий Фомич Лыткин человек хороший, но… — я сделал паузу, подбирая слова. — Он скорее бюрократ, чем хранитель. Для него важны отчеты и формуляры, а не реальное состояние фондов. К тому же, его поставили на эту должность против его воли.
— Как это?
— Вынужденная быстрая и необдуманная замена, когда Босх вышел из игры.
Собакевич посмотрел на меня с легким прищуром.
— Вы критикуете свое начальство? Смело.
— Я говорю правду, — пожал плечами я. — Вы спросили — я ответил. Архиву нужен человек, который знает его изнутри, который дышит им, а не просто сидит в кабинете.
— И кто же этот человек? — в голосе Собакевича послышалась легкая ирония. — Уж не вы ли, молодой человек? К этому ведете?
Я улыбнулся, покачал головой.
— Нет, Сергей Дмитриевич, я слишком молод и неопытен для такой должности. Но есть человек, который проработал в Архиве всю жизнь. Который знает Архив как свои пять пальцев.
— И кто же?
— Семен Семенович Непомнящий.
Собакевич замер. Бокал с шампанским застыл на полпути к губам.
— Непомнящий? — переспросил он. — Тот самый, который… пропал год назад?
— Тот самый, — кивнул я. — Он вернулся. Вернее, его нашли. С ним случилось несчастье — магическая аномалия. Опять-таки из-за халатности руководства. Но он жив, и, что важнее, его знания об Архиве никуда не делись. Он помнит каждый уголок, каждый стеллаж, каждую книгу. А еще, — я сделал паузу, давая понять, что сейчас будет важная информация, — он не принадлежит ни к одной из политических «башен», если вы понимаете о чем я. Он политически чист.
Собакевич молчал, обдумывая. Я видел, как в его глазах что-то меняется.
— Интересно, — сказал он наконец. — Очень интересно. И вы считаете, что он справится?
— Уверен, — твердо ответил я. — Как хранитель, как человек, знающий Архив лучше всех, — он идеальная кандидатура.
Собакевич сделал глоток, задумчиво глядя куда-то в сторону.
— Я подумаю над вашими словами, Алексей, — сказал он. — Вы дали мне пищу для размышлений.
Я кивнул, чувствуя, как внутри разрастается тепло. Зерно посеяно. Теперь оставалось ждать, даст ли оно всходы.
* * *
В малой гостиной Зимнего дворца было тихо. Приглушенный свет хрустальных люстр, темный шелк богатых штор, расставленная с геометрической точностью мебель, приятный аромат цветов в вазах. Розы, неизменные розы, которые так любит Анна Евгеньевна. И от которых у Императора всегда свербило в носу.
Кронпринц Кай Григорьевич вошел бесшумно — как умел с детства, когда пробирался в отцовскую библиотеку за запретными книгами. Сейчас он шел на встречу, которая была хуже любой выволочки отца.
Императрица сидела в кресле у камина, прямая, как статуя, и такая же холодная. Ее платье из тяжелого бордового бархата сливалось с сумерками, лицо вполоборота к огню отбрасывало резкие тени. Сидевшая не обернулась, когда он вошел.
— Ваше Высочество, — голос ее был ровен, музыкален, но в нем не было ни капли тепла. — Вы опоздали.
— Прошу прощения, Ваше Величество. — Кай склонил голову в почтительном поклоне, но не поцеловал руку — расстояние между ними было слишком велико даже для этого формального жеста. Да и желания никакого не было. — Дела задержали.
— Дела, — повторила Анна Евгеньевна с таким презрением, что кронпринц невольно сморщился. — У вас всегда дела, Кай. Присядьте.
Он сел напротив. Между ними был низкий столик из черного дерева, на котором стояла чайная пара — одна. Для нее.
— Вы не будете чай? — спросила Императрица, заметив его взгляд.
— Благодарю, не хочется.
— Как угодно. — Она отпила глоток, поставила чашку на блюдце с едва уловимым звоном. — Я позвала вас для одной очень важной беседы, Кай. Вы знаете, что состояние Его Величества… не улучшается.
Кай молча кивнул. Тема была запретной для публичного обсуждения, но в этой комнате, за плотно закрытыми дверями, можно было говорить о том, о чем шептались во всех коридорах дворца.
— Лекари говорят, что дни сочтены, — продолжала Императрица, и в голосе ее не было печали — только констатация факта. — Недели. Может быть, месяц. Но Император не вечен. И кто-то должен занять его место.
— Я знаю свои обязанности, — ровно ответил Кай.
— Свои обязанности. — Она усмехнулась, и в полумраке комнаты лицо показалось ему чужим, почти враждебным. — Вы думаете, что ваши обязанности — это все, что определяет будущее Империи?
— Я думаю, что закон определяет, — Кай выдержал ее взгляд. — Порядок престолонаследия ясен. После отца…
— После отца, — перебила она, и в голосе ее впервые прорезалась сталь. — Вы так уверены, что именно вы должны быть следующим?
Кай замер.
— Ваше Величество…
— Я не слепа, Кай. И не глупа. Я управляла Империей вместе с вашим отцом, помогала ему, когда он был молод и горяч. Я видела войны, мятежи, дворцовые перевороты. Прошла все это вместе с ним. Порой именно мои советы останавливали кровавые стычки. Я хвастаюсь, но… я знаю, как держать власть, когда земля уходит из-под ног. У меня есть опыт. Опыт, которого нет у вас.
На последней фразе она сделала акцент.
— Опыт — это важно, — осторожно сказал Кай. — Но закон…
— Закон, — она произнесла это слово так, будто пробовала его на вкус, и оно показалось ей горьким. — Закон можно изменить. Если за этим стоит воля Совета. Или воля тех, кто управляет Советом.
— Вы говорите о государственном перевороте, — тихо сказал Кай.
— Боже упаси! Какие громкие слова! Вовсе нет. Я говорю о благе Империи. — Императрица поднялась, подошла к камину. — Вы еще бодры, Кай. У вас есть идеи, есть стремления. Но у вас нет главного.
— И чего же?
— Твердости. Беспощадности. Того, что позволяет удержать власть, когда против вас — весь мир.
Кай молчал. Он знал, что она имеет в виду. Она всегда считала его мягким, нерешительным, слишком привязанным к людям, которые не заслуживали его доверия. Она не понимала, что в этом — его сила. Или делала вид, что не понимает.
— Мама, я пришел не спорить о методах правления, — сказал он наконец. — Я пришел узнать, чего вы хотите.
Императрица медленно повернулась.
