Костяник, чем-то поливая разорванное бедро. Жгло невыносимо. — Сейчас всё промою. Приложу, что надо. Пусть твоя закалка свое дело делает…
Я смотрел на искаженные от натуги лица его молодых помощников. Они плыли, сливались с каменными стенами. Я понимал, что балансирую на грани горячечного бреда. Галлюцинации ползали по краям зрения. Я уронил голову на подушку и уставился в потолок, который тоже медленно вращался.
Не вырубался. Просто дышал, втягивая воздух со свистом, и чувствовал, как мужик возится с ногой. Затем помощники принялись лепить мне на ребра и грудь тех самых горных пиявок. Кровопускание, снятие отеков. Костяник больше не сказал ни слова, только хмуро работал.
— Костяник, — прохрипел я. Горло пересохло. — Молчуна… из Ямы выпустили?
Лекарь возился с бинтами. Сперва промолчал, потом все-таки отозвался:
— Выпустили, ага. Поняли, видать, что ты за него встрянешь, если что. Нормально всё. У меня в лекарьской лежит, за ним я тоже приглядываю.
Я перевел дух. Хоть что-то.
— А Тила? — спросил я.
Ответа не было. Костяник перестал перевязывать ногу.
— Что с ней? — я попытался сглотнуть. — Можно её сюда привести?
Снова тишина. Я с трудом напряг шею, приподнял голову и посмотрел на лекаря. Мужчина стоял бледный, напряженный, как натянутая струна. Ему явно было тяжело подбирать слова.
— Костяник. Ответь, — я не узнал свой голос, он звучал как скрип. — Что там? Всё нормально?
Лекарь тяжело вздохнул. Отер кровавые руки о передник и заговорил мягко, стараясь не делать резких пауз.
— Девка эта, парень… под раздачу попала. Когда тебя в Утробу повели, Грохот бешеный был. Видно, злость свою куда-то деть надо было. Он её к себе забрал. И что там случилось… никто толком не знает. Видел только, что вынесли её потом. Да ко Мгле потащили.
До меня не сразу дошел смысл.
— Ко Мгле? — тупо переспросил я. — Зачем?
— Задобрить, — Костяник отвел взгляд. — Тварей этих мглистых, что с Приливом поднимаются. Так заведено у нас. Вот её туда и понесли.
Я смотрел на него, и всё внутри стягивало холодным узлом.
— Жива она была? Нет? — прорычал я, пытаясь приподняться. — Живую потащили⁈
Костяник ничего не ответил. Снова взялся за бинт на моей ноге, но я видел, как у него дрожат руки. Короткие, пухлые пальцы лекаря потрясывало.
— Парень, девка эта клану принадлежит, — забормотал он быстро и глухо. — Грохоту. Тут сделать ничего нельзя было. Если тебя закон имперский охраняет и отец твой, то тут всё ясно. А с ней… Грохот как решил, так и поступил. Никто бы не влез.
— Жива она была⁈ — заорал я так, что сорвал голос.
— Да вряд ли жива была, когда тащили, — сдался Костяник, опуская плечи. — Не шевелилась она. Я от лекарьской видал только, да потом по разговорам Псарей… Все сейчас до одури боятся, как ты на это реагировать станешь.
Я откинулся на подушку.
Закрыл глаза.
Внутри будто вырезали всё подчистую. И в эту образовавшуюся пустоту хлынула ярость. Первобытная, холодная, сжигающая всё на своем пути.
Все то, что я принес из той короткой жизни в огромном существе. Вся та древняя мудрость Аш-Рааха. Всепоглощающая любовь к миру, смирение, сострадание ко всем этим слепым, изломанным людям… Всё это ушло. Испарилось, как капля воды на раскаленном железе.
Отрезало разом.
Уважаемые читатели, эта глава была за пропущенный понедельник.
Далее у меня объявление. Мы с семьей уехали в отпуск. На следующей неделе глав не будет ни на Драконах, ни на Кузнеце. Очень устал, наконец то пора отдохнуть. Спасибо за понимание!
Глава 16
Затошнило так, что комната тронулась с места. Стены повело вбок, факельное пламя вытянулось в жёлтые нити, и я понял — всё, не удержусь.
— Грохот, — выговорил через силу. Горло драло, на языке отдаваясь железом. — Грохот…
Костяник навис ближе, его круглое лицо качалось где-то надо мной.
— Тихо, парень. Ну, чего?
— Тила. — Я вцепился ему в рукав. Пальцы ехали по ткани, не находя хватки из-за слабости. — Пошлите за ней. Во Мглу. Вдруг ещё живая. Вытащите.
— Парень…
— Тень. Пускай Тень идёт. Он туда ходит, ему по силам.
И слова иссякли. Живот скрутило, меня переломило на лежанке, и изнутри хлынуло всё подряд. Желчь пополам с кровью. Я кашлял, захлёбывался, и каждый спазм простреливал бедро огнём. Чьи-то ладони перехватили мне затылок, тёплая тряпка прошлась по подбородку, сняла липкое. Надо мной переговаривались — голосов много, и все будто из-под воды. Я не разбирал ни одного.
Перед глазами копилась серая муть. Я цеплялся за последние крохи света. Выпущу — уволочёт туда, откуда порой не возвращаются; это я знал наверняка. Нога стучала в лад с сердцем, и каждый удар подтаскивал темноту ближе. Лежу переломанный, пригвождённый к этой постели собственным телом, а она в лиловой мути, совсем одна, и сделать я не могу ровно ничего. Эта мысль жгла злее болта.
Потом темнота сошлась.
Только тьма эта дышала. Я выскакивал из неё рывками — проблеск света, скольжение тени — и опять вниз. Голоса давили на череп, сбивались в гул, словно возле уха в железной бочке ворочают камни. Раз сквозь этот гул протёк шёпот — с долгими гласными, с мягкими, будто проглоченными концами слов. Я узнал его сразу.
— Тила. Ты живая?
Она шептала мне на ухо, а я тянулся за каждым словом и ни одного не мог удержать.
Дальше пошли картины. Вольеры из прежней жизни — длинные шеренги клеток, сетка, бетон. Волк глядел на меня человечьими глазами. В соседней к прутьям вжался старый дрейк. Люди и драконы вперемешку молчали и смотрели.
Картина сменилась. Загоны лагеря, клетки из камня, цепи на крюках — и пусто всё. Ветер таскал по полу солому. Лишь в самом дальнем углу сидела Тила. Голая, истончённая до просвета, рёбра проступают сквозь кожу. Свернулась на полу, обхватив колени руками, и была такой маленькой, что у меня перехватило дыхание. Я пошёл к ней. Ног я не чувствовал, плыл над землёй, и каждое движение давалось с трудом.
— Тила, — прошептал я. Громче не выходило. С каждым звуком изо рта рвалось бульканье, на губах выступала тёплая кровь.
Она подняла голову. Глядела сквозь меня, потом её взгляд потеплел. На губах появилась тихая улыбка. Она была рада меня видеть.
— Аррен. Я узнала. Я узнала всё.
— Что? — Я подался вперёд, будто цепляясь за прутья несуществующей клетки. — Скажи. Что ты узнала?
Знать это стало мне важнее, чем дышать. Она не ответила. Улыбалась и тихонько раскачивалась. За спиной у неё поднялось крыло, за ним второе — тёмные и перепончатые. Она расправила их, и они
