вас продать!
– Как вам не стыдно, Кикудзи-сан! Неужели вы думаете, что я смогу продать вам чашку, полученную в подарок от вашего отца?! Так низко я еще не пала! – прямо в лоб заявила Тикако. – Оку-сан, давненько я не имела удовольствия видеть, как вы исполняете чайную церемонию. И скажу откровенно, никто из моих учениц не делает этого с такой грацией и таким благородством, как вы. У меня так и стоит перед глазами чайная церемония в храме Энкакудзи, когда вы впервые подали чай Кикудзи-сан в этом вот орибэ.
Юкико молчала.
– Прошу вас, приготовьте чай и подайте его вашему супругу в этой чашке, чтобы я знала, что не зря ее принесла.
– Но у нас нет никаких принадлежностей для чайной церемонии, – ответила Юкико, не поднимая глаз.
– Да будет вам!.. Для этого достаточно одной щеточки.
– Да…
– Прошу вас, берегите эту чашку!
– Хорошо…
Тикако взглянула на Кикудзи.
– Говорите, нет никаких принадлежностей, но кувшин-то сино, наверное, есть?
– Да, но он служит у нас вазой для цветов, – поспешно ответил Кикудзи.
Кувшин сино, память о госпоже Оота, Кикудзи не осмелился продать. Он находился здесь, в их новой квартире, но его убрали подальше в шкаф и словно бы забыли о нем. У Кикудзи затрепетало сердце, когда Тикако упомянула о кувшине.
Потом он вместе с Юкико вышел в переднюю проводить Тикако.
Она с порога взглянула на небо.
– Хорошо-то как! Потеплело… А небо… Будто небо над Токио отражает весь городской свет…
С этими словами Тикако направилась к выходу. Ее вздернувшееся вдруг плечо вздрагивало при каждом шаге.
Продолжая сидеть в передней, Юкико сказала:
– «Оку-сан» да «Оку-сан»… Нарочно она что ли! Противно ведь…
– Да, противно. Теперь, наверное, перестанет к нам ходить… – Кикудзи постоял еще в передней. – Но про небо она хорошо сказала – будто небо над Токио отражает весь городской свет…
Юкико поднялась и, открыв дверь передней, посмотрела на небо. Хотела уже закрыть, но, увидев, что Кикудзи тоже смотрит, спросила:
– Можно закрыть?
– Ага…
– А правда, очень потеплело.
Они вернулись в столовую. Юкико убрала чашку орибэ. Кикудзи предложил прогуляться.
Они шли по кварталу особняков. Улица поднималась в гору. В безлюдном месте Юкико сама взяла Кикудзи за руку. Ее ладонь стала жестче, огрубела от холодной зимней воды, хоть она и ухаживала за руками.
– Вы ведь купите эту чашку, не примите ее в подарок? – вдруг спросила Юкико.
– Да, эта чашка продается.
– Ну да, я так и думала, что она принесла ее продать.
– Нет, не то. Я продам чашку. Торговцу чайной утварью. А полученные за нее деньги отдам Куримото.
– Как продадите? Зачем?
– Ты же слышала, Юкико, историю этой чашки. И сегодня, и тогда, на чайной церемонии в храме Энкакудзи, Тикако сказала, что чашку ей подарил мой отец. А раньше она принадлежала семье Оота. Чашка с такой судьбой…
– Для меня подобные вещи не играют никакой роли. Если чашка действительно хорошая, почему бы вам ее не оставить?
– Чашка, безусловно, хорошая, даже очень хорошая. Поэтому и хочется, чтобы она попала в хорошие руки. Знающий, добросовестный торговец сумеет ею распорядиться, а для нас, для меня она пропадет без вести…
Эти слова из письма Фумико невольно вырвались сейчас у Кикудзи. Ведь именно из-за Фумико он и добивался, чтобы Тикако Куримото отдала ему эту чашку.
– У этой чашки своя судьба и своя собственная прекрасная жизнь. Пусть она и живет своей жизнью, без нас. Правда, в это «без нас» ты, Юкико, не входишь, но… Понимаешь, прекрасная и совершенная в своей красоте чашка сама по себе не может вызывать горьких мыслей и нездоровых чувств, и если у кого-либо возникает нечто подобное при взгляде на эту чашку, виновата не она, а наши воспоминания. Мы смотрим на нее нехорошо, тяжелым взглядом. Я говорю «мы», но подразумеваю всего пять-шесть человек. А ведь, наверное, на протяжении столетий многие люди смотрели на нее ясным взглядом и радовались, и берегли ее. Ей, должно быть, лет четыреста, значит, то время, в течение которого она принадлежала моему отцу, господину Оота и Куримото, по сравнению с ее возрастом – мгновенная тень промелькнувшего легкого облачка. Так пусть она перейдет в руки не омраченного воспоминаниями обладателя. Пусть живет и сохраняет свою красоту и после нашей смерти.
– Да-а?.. Может быть, ее все-таки не продавать, если вы так о ней заботитесь? Впрочем, мне-то все равно.
– Мне же не жаль с ней расстаться. Я нисколько не дорожу этой чашкой. Просто мне хочется смыть с нее наши нечистые следы. Как-то противно оставлять ее в руках Куримото. Хотя тогда, в чайном павильоне храма Энкакудзи, чашка была сама по себе. Она играла свою собственную роль независимо от связанных с ней неприглядных человеческих отношений.
– Звучит так, словно чашку вы ставите выше человека.
– Может быть. Я сам не очень-то разбираюсь в чашках, но ее столько лет берегли люди, которые разбирались в этом. Не могу же я теперь взять ее и разбить… Пусть уж лучше будет пропавшей без вести…
– А мне бы, пожалуй, хотелось, чтобы чашка осталась у нас. Как памятная для нас обоих вещь, – сказала Юкико ясным голосом. – Мне было бы приятно, если бы постепенно открывалась ее красота, которой я сейчас не понимаю. А что было раньше, меня не беспокоит. Вы не будете потом жалеть, если ее продадите?
– Нет! Чашка должна расстаться с нами и стать пропавшей без вести. Такая уж ей выпала судьба.
Произнеся слово «судьба», Кикудзи до боли ясно вспомнил Фумико.
Погуляв часа полтора, они вернулись домой.
Юкико, собравшаяся было взять из хибати огонь для котацу, вдруг двумя руками сжала руку Кикудзи. Словно для того, чтобы показать ему, что одна ладонь у нее теплая, а другая совсем холодная.
– Подать печенье, которое принесла госпожа Куримото?
– Нет, не хочу.
– Не хотите?.. А она, кроме печенья, принесла еще бурый чай, говорит, из Киото прислали… – В голосе Юкико не было ни тени предубеждения.
Убирая в шкаф завернутую в фуросики чашку, Кикудзи подумал, не продать ли вместе с чашкой и кувшин сино, лежавший сейчас в глубине шкафа.
Юкико готовилась ко сну. Смазала лицо кремом, вытащила шпильки из прически.
– Не сделать ли мне короткую стрижку, как
