двигаться.
И вот тогда же я заметил то, что мне совсем не понравилось: мне дали ясный приказ — комнату не покидать. Это был тревожный звоночек, и я понял его сразу.
По сути меня снова держали в клетке, только теперь клетка была почище и потеплее прежних, и держал меня уже не Грохот, а отец, который, выходит, сам не знал, чего от меня ждать, — то ли я улечу при первой возможности, то ли натворю чего-нибудь такого, что обрушит его тонкую игру с кланом и Советом.
Доверия ко мне у него не было ни на грош. Я был узником. И нужно было это менять, показать ему, что я на его стороне, потому что другого выбора у меня попросту не оставалось.
Поэтому я подошёл к двери. Постучал. А когда снаружи отозвался тот самый человек от клана, что носил мне еду, попросил его позвать сюда Рэна и передать, что сын хочет с ним поговорить.
Человек от этих слов заметно напрягся, я услышал, как он переступил с ноги на ногу, и тогда я добавил, негромко:
— Это в ваших же интересах — просьбу мою исполнить. В твоих, и тех, кто тебя послал.
Он помолчал за дверью, потом буркнул что-то невнятное и ушёл.
Я остался ждать, разминая ногу, перенося вес с пятки на носок и обратно, прислушиваясь к тому, как внутри меня тлеет тепло, которое я притащил из пустоты Каменной Утробы, и которое, как я уже понял, помогало мне держаться, когда прежний Аррен сорвался бы в крик или в слёзы.
Минут через десять дверь отворилась, и на пороге встал Рэн — руки за спиной, плащ припорошён снегом. Лицо закрытое и непроницаемое. Я стоял посреди комнаты, выпрямившись, и кивнул ему приветственно.
— Здравствуй, отец.
И тут я снова почувствовал, как этот покой работает на меня, как он держит мой голос ровным, а чувства мальчишки — обида, страх, тоскливое желание услышать хоть одно доброе слово, — которые ещё недавно лезли наружу и мешали думать, теперь молчат, придавленные чем-то куда более старым и спокойным.
Рэн, кажется, увидел это спокойствие и едва заметно склонил голову.
— Здравствуй, сын. — Он помолчал, оглядел меня с ног до головы. — Как твоё состояние?
— Уже значительно лучше, — ответил я. — Тело чинится быстро, закалка своё дело делает. Кость срослась, нога держит. — Я сделал паузу. — По правде сказать, мне тут, взаперти, сидеть уже незачем. Я бы хотел выйти. Подышать. Проведать своих драконов.
Рэн смотрел на меня молча, долго, потом заговорил, и голос у него был ровный, без тепла, но и без угрозы:
— Я понимаю твоё желание, Аррен. Но я вижу и то, чего ты, может, в себе сам пока не разглядел.
— И что же это? — спросил я.
Он чуть сдвинул брови, подбирая слова, и сказал:
— Под пеплом, если его не трогать, угли могут тлеть долго и казаться остывшими. А подует ветер — и вспыхнет так, что сгорит всё кругом. Сам не заметишь, как поджёг то, что хотел сберечь. У тебя на дне такие угли. Кипят в тебе. И сейчас, выпусти я тебя на волю, ты можешь наломать таких дров, какие потом никто не соберёт. А через два дня мы поднимаемся в небо, и ты должен быть готов только к этому. Ни к чему другому.
— Мне не по нраву чувствовать себя в клетке, — сказал я, и в этом не было игры, это была чистая правда. — Я и так был тут заперт. Всё это время, в этом клане. Серая рубаха, барак, Яма, цепи. А теперь, выходит, то же самое продолжается, только стены почище.
— Именно поэтому ты в этой комнате, — отозвался Рэн, не повышая голоса. — Потому что ты слишком хочешь воли. Ты в ярости не на одних мясников. Ты в обиде на племя, что отослало тебя сюда, к тем, кого само же презирает. Это видно на тебе, как след когтя на свежем снегу. И человек с такой обидой и такой яростью, выпущенный без узды, опасен прежде всего сам для себя.
Я замолчал. Он попал в самое яблочко, и я это знал, и он знал, что попал, — старый всадник, полжизни проживший среди тех, кто читает суть.
Но на помощь мне снова пришёл тот покой, и сквозь него я вдруг ясно увидел, что́ именно делает Рэн, как он давит, куда метит, и понял, что это можно обратить в свою пользу. Его собственное оружие — умение видеть — можно повернуть, если перестать сопротивляться и начать вторить.
Откашлялся, шагнул чуть ближе, и стал зеркалить его — заложил руки за спину, как он, выровнял плечи, сбросил из голоса всё лишнее и заговорил так же ровно и веско, как говорил он:
— В чём-то ты прав, отец. Безусловно прав. Мне было тяжело принять то, как племя со мной обошлось, — отправить к тем, кого старейшины за людей-то не считают. Мне было тяжело встать на той арене лицом к лицу с диким зверем ради того, чтобы просто надеть серую рубаху и не сдохнуть. Всё это так.
Я выдержал паузу, глядя ему в глаза.
— Но мы это уже выяснили, ты и я. И я понял тебя так, как никогда раньше не понимал. Мёртвую плоть надо отсекать, чтобы не сгнило живое, — ты сам сказал это у этой стены. Обиду нужно отрезать. И сосредоточиться на одном — стать Владыкой. Достойным всадником Империи. А первый мой союзник в этом, первый ментор, тот, кто прилетел за мной через полмира и вытащил из плена, — это ты, отец. И всё, чего я хочу сейчас, — не сидеть узником в четырёх стенах, как наказанный щенок, а быть тебе достойным сыном. Выйти на волю и с честью переждать эти два дня до отлёта — туда, куда ты скажешь.
После этого повисла тишина и я почувствовал, что Рэн впервые за всё это время посмотрел на меня — как на кого-то, кого стоит слушать. Он сканировал меня тем тяжёлым взглядом, каким, наверное, сканировал противников перед боем, выискивая ложь, ища трещину в том, что я говорил.
Я держался спокойно и уверенно, не отводя глаз, опираясь на тепло под рёбрами, как на надёжную стену за спиной.
— И ты не наделаешь глупостей, — медленно проговорил он, и это был уже не вопрос, а проверка. — Не пойдёшь во Мглу, где сейчас ходит мглистое отродье, поднявшееся с Приливом, искать тело той рабыни. Не станешь мстить главе мясников. Не станешь…
Здесь он
