характера.
Где-то за окном хлопнул фейерверк. Люди всё еще праздновали. То ли Йоль, то ли подоспел какой-то их собственный праздник.
Братьев теперь сложно было различить с первого взгляда — оба были равномерно покрыты глиняной пылью и брызгами воды и глазурей, оба уже порядком устали, но один выглядел огорченным и разочарованным, а второй все еще ухмылялся. Оба готовы были продолжить в любой момент. Светловолосый сидел на последнем неперевернутом столе, тщетно пытаясь стряхнуть с колена особо липкий кусок глины. Второй, темный, сидел на полу, в луже воды, которая его ничуть не беспокоила. Чудом уцелевшая тонкая пиала, та самая, ученической работы, пристроилась на краешке табурета. Темноволосый заметил ее, взял, покрутил в пальцах, разглядывая изящный рисунок и запустил в стену. Пиала со звоном разлетелась на множество мелких острых осколков. Сидевший на столе светлый брат резко вздернул голову. Темный усмехнулся.
— Так ценишь свои кружечки и тарелочки…
— А ты так ценишь свою возможность разрушать? Ты знаешь, что керамика может сохраняться тысячи лет? Ты столько не проживешь, сколько такая вот пиала, братик.
— Ну, это если никто не разобьет.
— Несомненно. Дикая стихия уничтожает даже очень прочные и красивые вещи.
— Дикая стихия это и есть красота, Венди. Ты слишком зажал себя в рамки человеческих представлений о прекрасном.
Светлый пожал плечами.
— Может быть.
Темный пошевелил мыском ботинка осколок на полу.
— Много времени ты тратишь на одну такую?..
Светлый склонил голову набок.
— Зависит. От нескольких минут до нескольких лет. И мне очень жаль, если какая-то скульптура, которую я доводил месяцами, трескается в печи. Это довольно серьезное разочарование.
Он проследил взглядом движение, невольно выцепив за одним осколком следующий, а после и другие следы разрушений, произведенных в мастерской.
Темный пнул осколочек. Тот звякнул, ударившись о ножку табуретки, но не разбился.
— Зато есть чем занять вечность, да? Не скучно.
Светлый поднял бровь.
— Я ценю свой труд. Полагаю, что люди, которые живут куда меньше нас, тоже ценят.
Темный только фыркнул. Светлый продолжил:
— Ты уничтожил картину, Венди. Нарушил договор. Это очень плохо. Сварту это совсем не понравится.
— А что мне Сварт, Венди? — вскинул голову темный. — Он последний из своего клана. Он один. Или ты уже готов перебежать на его сторону?
Светлый склонил голову на другой бок.
— То, что он делает, как минимум разумно. В отличие от того, что делаешь ты.
— Разум — недавнее изобретение, не стоит придавать ему так много значения. Хаос и сила — вот что надо чувствовать. Слышишь?
За окнами громыхнуло. Зимняя гроза набирала силу, точно сами древние божества выкатили свои колесницы в небесах.
— Похоже весна в этом году будет ранняя, — светлый бросил взгляд в окно. — Но позволь напомнить тебе, неразумный мой родственник, что ты совершил еще две очень, очень плохие вещи — предал и подставил женщину, которая тебя любила, и убил древнего уважаемого альва.
— Я не был там! — сверкнул глазами темный, — И я не знал, что он там будет!
Светлый покачал головой.
— Ты начинаешь портить всё, к чему прикасаешься, брат. Для творца это худшее, что может случиться.
Темный расплылся в улыбке.
— Тебе не понять… То, что я чувствовал в последнее время. Как я это чувствовал. Я жил по-настоящему!
Второй помолчал пару секунд.
— Возможно. Кстати, я тут узнал, что люди научились добывать электричество с помощью водопадов.
— А еще молоть зерно. И что с того?
— Немного созидательного труда пошло бы тебе на пользу, Венди. Возможно тогда ты бы научился ценить его.
Темный рассмеялся.
— Ты что же, вздумал угрожать мне, братик? — он легко поднялся с пола, встряхнулся по-звериному, пригладил руками растрепанные волосы, уже снова чистые и темные, как зимний океан. — Мы можем еще тут поиграть с тобой, если тебе не жалко своих тарелочек, но ты никогда не мог со мной справиться.
— Один — не справлюсь, — согласно кивнул светлый.
* * *
Зачем биться? Глупый вопрос. Потому что они молоды и веселы, как же не помериться силой. Потому что они есть — этого достаточно.
Она чувствует себя и ту, вторую. Их магия течет вокруг, ленты света колышутся, не задевая друг друга. Это так красиво, можно смотреть вечность. Но вечность — время для других, а у них есть только это мгновение.
Первый удар — и тучи вокруг начинают тесниться, толкаться боками. Они хотят выпустить грозу, скорее сдвинуть время еще на несколько делений, и она готова им помочь. Та, другая, бьет её безвременьем, тишиной, окружает ледяными розами, ползущими по стеклу. Она отвечает непокоем, желанием бега, неважно — куда, зачем. Под её ногами спят тысячи цветов, и они вот-вот проснутся, развернут тугие лепестки, ударят зелеными копьями по снегу, чтобы побежали ручьи, чтобы мир ожил.
Удар — и весь город сжимается под ворчание грозы. Ответ — и с моря прилетают чужие ветра. Обычно их не ждут в это время. Кружение, обманный рывок — и часы на ратуше захлебываются собственным боем, впервые не понимая, какой час объявлять.
Это так весело! Целиться — и попадать — и уворачиваться самой. Это лучшая игра на свете! В неё можно играть всё время.
«Это не твоё время». Она замирает и пропускает удар. Ей не больно, просто часть силы уходит, отступает. Войска покидают её.
Лицо летнего рыцаря снова перед глазами, его губы шевелятся. «Не твоё время! — кричит он. — Надо сдаться!».
Он всего лишь рыцарь.
От ударов всё труднее уклоняться. Её атаки скользят по ледяному панцирю. Всё, что она хотела принести в мир, истончается. Туманы, тепло, запахи, вкус. Почему, ведь она — это жизнь⁈
Она оглядывается на последний островок — нарциссы посреди зимы. Их уже занесло снегом. Она заставила их проснуться раньше, оставила наедине с этой темнотой, и они погибают, уже погибли. У неё еще есть силы на последний удар, ведь сдаваться никогда нельзя.
Или можно?
«Не первая и не последняя зима в твоей жизни» — старая женщина смотрит на неё с легкой усмешкой. Будто всё понимает, будто всё ещё здесь.
Она делает глубокий вдох — и Ида возвращается. Она вспоминает: зима. Время отдыха под снежным покровом. Время принимать неизбежное, чтобы потом с новыми силами бороться с ним весной. Не её время. Не её победа.
Хольда замахивается, и Ида опускает руки, не пытается защититься, убежать. Ей почти не страшно, но в конце она всё-таки крепко зажмуривается.
* * *
Темный улыбнулся, сделал пару шагов и приложил ладонь к стене, прямо в центр пятна от разбившегося кувшина. Издал негромкий
