понял — сейчас будет главное. То, ради чего он сюда пришел, помимо благодарности.
— Теперь о плате. Я помню наше условие: ты называешь цену сам. — Он поднял руку, словно останавливая меня от возражений. — Но дай мне сначала предложить свой вариант. Послушай, а потом решишь.
Я кивнул, жестом показывая: говори.
— Я в курсе про Роканиксов, как ты уже понял. И знаю, разумеется, что за ними стоят Полозовы. Полозовы куда сильнее нас. У них есть маги Третьего и даже Четвертого Круга. Де-юре мы с ними равны — оба под Железными из Вязьмы. Статус волостного центра не дает Морозовску официальной власти над городами внутри волости. Но де-факто они могут отдавать и часто отдают приказы кланам вроде Топтыгиных, пока это не касается большой политики.
Я слушал внимательно, сопоставляя с тем, что уже знал от Червина. Информация ложилась в общую картину, делая ее объемнее.
— Из-за какой-то банды Полозовы не полезут в открытую войну, — продолжал Игорь. — Им это невыгодно — лишнее внимание, лишние риски. Но и Топтыгиным лезть в разборки с ними тоже не с руки. Поэтому те люди, которых я послал на подмогу Червину, не представились и задавали посланников Роканиксов просто своим присутствием. К сожалению, дойди дело до драки, они бы не смогли вмешаться, потому что тогда им бы пришлось раскрыть фирменные техники рода, и это могло стать поводом для скандала между нами и Полозовыми. — Он кивнул на травы. — Но теперь ситуация меняется.
Он подался вперед, локти на стол, взгляд в упор.
— Через два дня, тридцать первого, я выигрываю состязание. Это почти гарантированно. Получу от отца привилегии, доступ к ресурсам, право голоса в семейных советах. И тогда я окажу Червонной Руке такую помощь в войне с Роканиксами, на какую буду способен. — Он сделал паузу. — Людьми, деньгами, связями. Чем смогу. Это первая часть платы. За те травы, что я оставлю себе.
Я кивнул.
— А вторая часть платы, — Игорь выдержал паузу, глядя мне прямо в глаза, — будет за те травы, что я отдам отцу. Я организую для тебя официальное приглашение на вступительные экзамены в Императорскую академию Вязьмы. От лица рода Топтыгиных. И не простое, а особого класса.
— Что это значит? — спросил я, впервые услышав такой термин.
— Это значит, что, если поступишь, ты сможешь официально взять с собой людей. — Он говорил четко, разделяя слова. — Десять человек получат право учиться в низших группах академии. Там, конечно, не такой уровень преподавания, как на основных курсах, преподаватели реже появляются, больше самостоятельной работы. Но это все равно Императорская академия. Библиотеки, тренировочные залы, доступ к информации, связям — масштаб ресурсов несравним с тем, что есть в Мильске даже в нашей родовой академии.
Он улыбнулся уголком рта.
— И еще сможешь официально взять десять человек простых гражданских. Без права на учебу, но с правом жить в Вязьме под защитой академии. Сможешь взять прислугу, помощников, да хоть родственников. Если они, конечно, согласятся ехать в такую даль.
Я молчал, переваривая. Двадцать человек. Если я поступлю, смогу забрать с собой Аню, Пудова, ребят из отряда, которые этого захотят. Червина, хотя он, конечно, вряд ли согласится. Дать им шанс на другую жизнь, подальше от бандитских разборок и вечного риска, и заложить куда более прочную основу для будущего клана, чем я когда-либо мог даже представить.
— Я… — Я запнулся, пытаясь подобрать слова. — Это даже больше, чем я мог бы пожелать. Я принимаю. С радостью.
Игорь кивнул, но я видел: он ждет продолжения. Вопрос повис в воздухе — тяжелый, как тот самый мешочек с травами. И я его задал:
— Но скажи мне, почему ты вдруг так щедр? Просто в ответ? Не обижайся, но мне в это слабо верится.
Игорь усмехнулся.
— Помнишь конец нашей первой встречи? В ресторане, когда ты отказался от моего предложения? Ты дал мне совет. Сказал: не отворачивайся от Червина, не сбрасывай его со счетов.
Я кивнул.
— Я последовал этому совету. Не потому, что верил в Червина особо, а потому что ты меня заинтересовал, да и от меня в этом случае, собственно, ничего не требовалось, так что было несложно. Решил посмотреть, что из этого выйдет. Простой эксперимент. Червонная Рука была последней среди банд Мильска. Ее никто всерьез не воспринимал. А сейчас? По количеству Магов Сердца она уже обошла «Семь Соколов». Поднялась с колен за полгода.
Он подался вперед, опираясь локтями на стол.
— Да, ты сделал для этого немало. Но дело не только в этом. Ты верил в Червина. Поддерживал его. Не пытался захватить власть, хотя мог. У тебя были все возможности: люди тебя любят, сила есть, авторитет вырос. А ты даже не дернулся.
Игорь помолчал, глядя на мешочек с травами.
— И я подумал: если ты так относишься к Червину, значит, он этого заслуживает. И наоборот, если бы он этого не заслуживал, вряд ли твое отношение было бы таким категорично положительным и поддерживающим.
Я слушал не перебивая.
— Кстати, ты даже вряд ли сможешь представить, насколько выросли мои позиции благодаря подъему Червонной Руки. При том что мне это практически ничего не стоило. Просто потому, что я оказался рядом с тем, кто поднимается, — он хмыкнул. — Ну это так, к слову. Сейчас я смотрю на эти травы, — продолжил Игорь, кивая на мешочек, — и понимаю: тот совет, что ты дал мне в первый раз, он характеризовал не Червина. Он характеризовал тебя. Ты потратил единственную возможность попросить что-то у представителя рода Топтыгиных не на себя, а на другого. На того, кто помог тебе раньше, кто рисковал ради тебя.
Он покачал головой.
— И теперь я, предлагая тебе такую плату, фактически покупаю то же отношение. Твою лояльность, твою готовность платить добром за добро. Твою память на такие вещи. Делаю ставку на то, что однажды это окупится. Может, через год, может, через десять лет. Когда ты поднимешься настолько, что твоя поддержка будет значить для меня больше, чем все эти травы вместе взятые. — Он развел руками. — Так что не обольщайся. Я, как и раньше, не хороший человек и забочусь в первую очередь о себе. Просто понял, что с тобой выгодно дружить. Выгоднее, чем враждовать, делать вид, что мы не знакомы, или даже «вести дела».
Я смотрел на него и чувствовал, как на губах сама собой появляется улыбка. Искренняя, теплая, неожиданная для самого себя. В этой комнате — после месяца в лесу, после боя, после всего — я вдруг понял, что нашел
