и те, кто занимался с Марком, начали подтягиваться.
— О, бой! — крикнул кто-то из толпы. — Ставки принимаются!
Пудов, как всегда, оказался быстрее всех. Он вынырнул из-за спин бойцов, потирая руки, и сразу встал в центр, раскинув их в стороны, будто собирался обнять весь двор.
— Так, господа хорошие, кто на кого ставит? Саша — молодой, дерзкий, восходящая звезда нашей банды и нашего города! Иван Петрович — наш многоуважаемый глава, мудрый и опытный, а теперь еще и только после прорыва! Кто кого?
— А деньги? — спросил Слава, прищурившись.
Он вообще любил, когда в деле был азарт.
— Без денег, — отрезал Червин, тоже выходя в центр двора. Голос его прозвучал твердо, без тени сомнения. — Хотите спорить — спорьте. Но просто на интерес. Мы вам не скаковые лошади.
Пудов картинно вздохнул, прижал руку к сердцу, но спорить не стал.
— Ладно, на интерес так на интерес. Кто за Иван Петровича — справа, кто за Сашу — слева. Голосованием определим фаворита!
Народ зашумел, задвигался, разделяясь на две кучки. Я мельком глянул: разделились примерно поровну, но на пару человек больше все-таки было за Червина. Вряд ли потому, что я им как-то не угодил. Скорее, просто трезво оценивали шансы. Пудов, подумав, встал в центре, заявив, что он нейтральный наблюдатель, чем вызвал ехидные смешки.
Я скинул куртку, рубаху. Плечо под повязкой ныло — тупо, навязчиво, но терпимо. Рука двигалась свободно, только при резких движениях слегка простреливало, но это не должно было никак помешать. Топор привычно лег в руку, рукоять плотно устроилась в ладони.
Червин встал напротив, в десятке шагов. В его руке блеснул палаш — длинный, чуть изогнутый клинок, с которым он не расставался. Я видел его в деле, знал, на что он способен. Червин крутанул палаш, разминая кисть, сделал пару шагов вперед, назад, приседая, проверяя ноги.
Я увидел в его глазах азарт. Молодой, почти мальчишеский. Таким я его даже не помню.
— Не сдерживайся, — сказал он. — Я теперь не тот, кого надо жалеть.
— Учту.
Я глубоко вздохнул и активировал искру.
Белое пламя вспыхнуло внутри, разлилось по телу привычным жаром. Сила хлынула в мышцы, кости, прояснила сознание до звенящей чистоты. Я чувствовал каждый мускул, каждое сухожилие, каждый удар сердца.
Но этого было мало. Пиковая стадия Сердца — это уровень Большого. Даже с пламенем мне с ним не сравниться в лобовой мощи.
Запустил свободную руку в карман, достал пилюлю. Горьковатый шарик лег на язык, я сглотнул. И тут же ощутил знакомое, но и какое-то новое движение энергии.
Раньше пилюли давали только грубую силу, которую Кровь Духа перерабатывала в топливо для прорыва. Теперь все изменилось. Дух из пилюли, едва попав в желудок, начал подниматься сам, без моего участия, обратно вверх по телу. Тонкой струйкой, по позвоночнику, к голове.
Туда, где после прорыва Вирра собрался крошечный сгусток чужого, звериного Духа.
Сгусток жадно впитал энергию пилюли, разбух, запульсировал в такт сердцебиению. И мир взорвался красками.
Я не видел спиной, но чувствовал каждого, кто стоял за мной. Слышал дыхание, пульс, скрип ремней и ткани. Обонял запахи двора, сосновых бревен, пота и земли. Видел мельчайшие бороздки на лезвии палаша Червина, отдельные волоски в его недельной щетине, напряжение и расслабление мышц под рубашкой.
И главное — чувство опасности. Инстинктивное, на уровне звериного чутья. Это было новое, странное ощущение: будто пространство вокруг меня наполнилось невидимыми нитями, и каждая нить вела к тому, кто мог быть врагом.
Вирр подарил мне это. Сам того не желая.
Я посмотрел на Червина иначе. Не просто на противника, а на структуру — как он стоит, как дышит, как готовится к движению. Вес на задней ноге, левая сторона открыта — без руки ему сложнее прикрываться. Палаш в опущенной руке, но пальцы сжимают рукоять не расслабленно, а с готовностью. Дыхание ровное, но чуть чаще обычного.
Вокруг нас сомкнулось кольцо зрителей. Пудов поднял руку, готовясь дать сигнал.
— Ну, — сказал я, улыбнувшись Червину, — начинаем?
Он кивнул.
А я не стал ждать сигнала. Рванул с места, вкладывая в первые шаги всю доступную скорость. Подошвы сапог скользнули по утрамбованной земле, но я поймал баланс, перенес вес вперед. Топор пошел вниз, набирая инерцию для рубящего удара слева направо — широкого, перекрывающего сразу несколько секторов.
Лезвие пело, рассекая воздух.
Червин ушел. Не блокировал, не принял на клинок — просто сместился в сторону, пропуская лезвие в сантиметре от груди. Палаш полоснул воздух в ответ, целя в мой открытый бок.
Я довернул корпус, встречая удар древком. Металл звякнул о дерево, вибрация пробежала по рукам, и я тут же, не останавливаясь, рубанул снова — сверху, в голову.
Он отступил еще на шаг, опять пропуская удар мимо, — лезвие просвистело перед самым лицом, — и тут же контратаковал. Два быстрых выпада — в плечо и бедро. Я отбил оба: первый — плашмя полотном топора, второй — доворотом корпуса, снова подставляя древко.
Чувствовал, как работает звериное чутье. Оно не давало картинку, но подсказывало: удар придет вот отсюда, вот сейчас, вот под таким углом. Руки сами выставляли блоки, корпус сам уходил с линии атаки. Я почти не думал — просто двигался, доверяя инстинкту.
Мы закрутились в центре двора. Я давил, наседал, заставляя Червина отступать. Мои удары были мощными, размашистыми — топор пел в воздухе, рассекая его с тяжелым гулом.
Каждое движение теперь было не просто ударом, а будто продолжением тела. За месяц в лесу я окончательно свыкся с огромным топором Большого, научился не бороться с весом, а использовать его. Тридцать килограммов стали и дерева становились продолжением рук, если не мешать им, а вести.
Червин не принимал удары в лоб, понимая, что даже с Пиком не выдержит. Он уходил, отскакивал, парировал только самые опасные, а в ответ сыпал сериями. Два-три удара на каждую мою атаку.
Скорость, с которой он работал палашом, заставляла вздрагивать в напряжении. Даже с одной рукой он умудрялся доставать меня с неожиданных углов, заставляя блокировать, уворачиваться, тратить силы на защиту.
Краем глаза я видел зрителей. Они замерли, превратившись в единую темную массу с блестящими глазами. Слышно было только наше дыхание, топот ног по утрамбованной земле, свист рассекаемого воздуха и лязг стали. Кто-то выкрикнул — не разобрал, голос потонул в ударе.
Бой набирал темп. С каждой секундой он становился быстрее, жестче. Мышцы горели, пульсировала кровь в висках. Белое пламя внутри держалось ровно, не давая усталости захватить тело. Звериное чутье обострилось до
