предела — я видел движения Червина будто за миг до того, как он их сделает.
Я понимал: если так пойдет и дальше, все решит выносливость. В теории у меня, как у Практика, ее было несравнимо больше. Но топор весил под тридцать килограммов, и каждый удар, каждый блок требовал неимоверных усилий.
Червин, с другой стороны, явно экономил силы, включал кровавую накачку только в моменты контратак. Его тело на миг окутывалось багровым туманом, вены на шее вздувались, и он взрывался серией ударов. А потом отступал, давая себе передышку.
Кто выдохнется первым, совершенно непонятно. Но похоже, выяснить это нам было не суждено. Вдруг Червин взорвался силой.
Он не отступал больше, а рванул вперед. Палаш замелькал с бешеной скоростью — серия ударов, одна, вторая, третья. Я едва успевал подставлять топор, отбивать, уходить. Он бил в корпус, в ноги, в голову, заставляя меня отступать, терять инициативу.
Звериное чутье работало на пределе. Я чувствовал каждый удар за миг до того, как он приходил, и это позволяло ставить блоки почти не глядя. Только благодаря этому я еще держался. Руки сами знали, куда двинуть топор, корпус сам уходил с линии атаки. Я превратился в машину защиты, работающую на чистом инстинкте.
Но контратаковать не получалось. Топор был слишком длинным, слишком тяжелым, чтобы размахнуться в такой плотной обороне. Каждый раз, когда я пытался отвести его для удара, Червин тут же вклинивался, не давая пространства.
Я мог бы прервать эту вакханалию, продолжив бой в уже давно отработанном стиле. Пропустить один удар, позволить Червину достать меня, положиться на живучесть пути Практика, и в этот момент вложиться в собственную атаку.
Принять палаш на себя, но рубануть в ответ. Обмен «удар на удар». В реальном бою это сработало бы — моя регенерация позволила бы пережить рану, а попадание топором нанесло бы почти смертельную рану.
Но это был не реальный бой, а спарринг. И калечить Червина перед битвой с Роканиксами — верх идиотизма.
К тому же нужно было учитывать и другой аспект. Если я сейчас, после всего, что сделал для Червонной Руки, после прорыва Червина, выиграю этот бой, что останется от его авторитета?
Он только что достиг пика Сердца и, по сути, своего теоретического пика в этой жизни, как Мага. А я, мальчишка, которому нет и двадцати, все равно победил его. Даже если просто в спарринге. Даже если не всерьез.
Червина все равно продолжили бы ценить и уважать. Но это стало бы сигналом, что его время безвозвратно ушло. И даже если я не буду претендовать на власть, подспудно, незаметно, но банда начнет терять единство. В итоге все сведется к противостоянию старой и новой «гвардий».
Это совершенно точно было не тем, чего я бы хотел. Тем более если учесть, что, уехав в Вязьму, я уже не смогу никак ни на что повлиять.
К тому же через два дня — битва с Роканиксами. Там нужна сплоченность. Нужен единый лидер, которому верят безоговорочно. И этим лидером должен быть Червин. Он — глава банды. Он создал ее. Он имел полное право вести людей в самый важный в ее истории бой.
Я принял еще два удара. Отступил еще на шаг. Край круга — за спиной уже зрители. Червин хотел атаковать, но я поднял топор над головой лезвием вверх.
— Сдаюсь, — сказал я, переводя дыхание. — Ты быстрее. Я не успеваю.
Зрители взорвались аплодисментами. Кто-то свистел пронзительно. Кто-то кричал «браво» и «молодцы, оба». Кто-то просто хлопал по плечам соседей, выражая свои эмоции.
Червин опустил палаш. Подошел ко мне, тяжело дыша. Глаза его блестели. Он хлопнул меня по здоровому плечу — крепко, с чувством.
— Хороший бой, — сказал негромко, чтобы слышал только я. В голосе его была хрипотца, но слова звучали четко. — Ты мог бы… но спасибо.
Я кивнул. Он понял. Но это было неважно.
— Пошли, — Червин махнул рукой в сторону трактира. — Отметим.
Мы пошли, и за нами хлынули все. Двор опустел быстро — факелы погасили, бревна оттащили к стене. А в общем зале «Косолапого мишки» началось то, что Пудов назвал бы «мероприятием».
Гулянка удалась. Столы ломились от еды: жареное мясо, соленья из больших бочек, свежий хлеб из пекарни. Пиво лилось рекой. Кто-то притащил самогон, от которого у неподготовленных слезы наворачивались, а подготовленные только крякали и просили добавки.
Пили за Червина. За прорыв, за новые силы, за то, что банда снова на вершине. Вставали по очереди, говорили тосты — кто складно, кто коряво, но от души. Пили за меня. За возвращение, за травы, за то, чтобы меня и в будущем ждали неменьшие успехи. Я отшучивался, пил вполсилы, но атмосфера была такой, что хмель все равно брал свое.
Семен пытался петь — выходило плохо, но громко. Он орал какую-то разбойничью балладу, сбиваясь со слов, но попадая в настроение. Роза танцевала с кем-то из новеньких — парнем на начальном Сердце, — кружилась, хохотала, отбросив обычную серьезность. Марк рассказывал байки из молодости, сидя в центре компании и размахивая кружкой.
Часа через три, когда гулянка пошла на спад — голоса стали тише, тосты короче, а двигающиеся тела медленнее, — Червин поймал мой взгляд через весь зал. Кивнул едва заметно в сторону.
Я поднялся, стараясь не шататься. Ноги слушались, но в голове шумело — самогон оказался крепче, чем я думал. Прошел мимо столов, хлопнул по плечу Семена, который уже клевал носом в кружку с недопитым пивом.
В кабинете было тихо. Свет от лампы падал на стол, на потертое кресло с продавленным сиденьем, на старую карту Мильска, приколотую к стене булавками. Червин сел за стол, жестом предложил мне сесть напротив. Кресло скрипнуло подо мной.
Он молчал, глядя на меня. Взгляд его был странным — не тем, которым он смотрел обычно. Более мягким, и в то же время более напряженным.
Потом заговорил:
— Саша. Я хочу спросить тебя об одной вещи. Ты только подумай хорошо, прежде чем отвечать.
Я насторожился. В голове пронеслось сразу несколько вариантов — о банде, о будущем, о Роканиксах.
— Спрашивай.
Червин помолчал еще немного, будто собирался с духом. Провел ладонью по лицу, потер переносицу.
— Ты не против, если я тебя официально усыновлю?
Глава 22
Я замер.
— По-настоящему. Чтобы все знали: ты — мой наследник. Моя кровь. Чтобы уже не было важно, родной ты или нет.
В груди что-то дрогнуло. Теплое, тяжелое, непривычное. Я не ожидал
