Скорачи - Владарг Дельсат

отчего даже немного грустно, но это, на самом деле, хорошо, когда никого спасать не надо. Есть болезни, которые при переходе не лечатся: аллергии всякие, легочные некоторые, ну и сердечные — от аритмий до такоцубо. Хотя последнего уже почти и не бывает, у Аленки просто воображение хорошее.

Миры, через которые дети сюда попадают, уже не стремятся их сломать, скорее наоборот, но всякое может быть — от инквизиции до съеденной, бывает и такое. Но тут лекари без нас справились, а теперь подобные случаи станут отдавать нам. Хоть что-то будет хорошо, а не бардак какой.

Зачем-то залезаю в шкаф, доставая наши ничуть не изменившиеся со временем пилотки. Отчего-то хочется положить в укладку, поэтому я, пожав плечами, укладываю их в карман для вещей. Откуда у меня такое желание, не понимаю, но это может быть и предчувствием, а «чуйка» в сказочной стране, считай, приказ, потому лучше всего подчиниться. Варенька, кстати, о чем-то с мамой разговаривает, пока я совершаю не самые понятные движения. И вот в этот самый момент гудит блюдце. Рванувшись к нему, я падаю с дивана, поэтому первой успевает Варенька.

— Тридцать третья! — голос не принадлежит диспетчеру, это кто-то из школы. — Ребята! Вы очень нужны в школе!

— Что случилось? — сразу же интересуется Варя, пока я собираю себя с пола и хватаю укладку в полной готовности.

— Тут новенькая… — я наконец узнаю голос — это Лада Мирославовна, она встречает новеньких. Интересно, что ее так напугало? — Не хочет в комнату идти, плачет так страшно… Ребятки, помогите!

— Сейчас будем! — подтверждает получение сигнала любимая.

Мы выскакиваем из дома, запрыгивая в карету. Мгновение спустя на крыше будто оживает Горыныч. Рев какой-то очень отчаянный — или мне это только кажется? Но карета несется на пределе своих возможностей, потому что я нажал на камень максимальной скорости. Мы буквально летим в школу, где сейчас очень нужны именно мы с Варей.

— Сережа, — обращается она ко мне, — пилотку давай! Не зря же ты ее взял?

А, действительно…. Но тогда ребенок, получается, из той войны? И переходный мир ее ничуть не успокоил… Это не очень хорошо, ибо значит, что мы можем столкнуться с большими неожиданностями. Много чего враг творил на нашей земле, много… Карета несется, а я надеваю пилотку так, чтобы красная звезда была видна. Если я прав, это ребенка успокоит, а если нет, то хуже точно не будет.

Карета тормозит, аж хрустнув рессорами. Мы с Варей выскакиваем из нее и бежим что есть мочи, ведь, возможно, дорога каждая секунда. Кто знает, в каком состоянии ребенок и что она подумала, увидев дверь в комнату, которую я, помнится, гранатой проверить хотел.

Плач мы слышим издали, при этом я чувствую, что мои волосы сейчас встанут дыбом: маленький ребенок, слишком маленький. Мы пробегаем сквозь комнату, не обращая внимания ни на что, выскакивая прямо перед Ладой Мирославовной, отчего та вздрагивает. А у ее ног, намертво в них вцепившись, плачет ребенок лет пяти. Вот это уже плохо, потому что, получается, когда она погибла, ей столько и было.

Сначала малышка сжимается, а потом видит наши пилотки, и плач моментально как отрезает. Вот только смотрит она на нас как на чудо. Как на самое волшебное чудо в своей жизни, отчего я уже хочу взять ее на руки, но Варенька успевает первой.

— Маленькая, — ласково говорит она. — Ну чего ты испугалась?

— Га-га-газовка… — почти шепчет ребенок, и я понимаю, откуда она.

От этого понимания мне очень больно, просто невозможно объяснить, как больно становится в груди, потому что совсем малышку в той, самой первой жизни убили звери. Неизвестно, нашего мира или другого какого-нибудь, но переходный мир ее точно успокоить не мог. Малышке нужны «наши». И тепло. А еще я понимаю, что у мамы будет еще одна доченька, потому что этого ребенка, кроме нас, не поймет никто.

— Ну что ты, маленькая, — Варенька моя очень ласкова, она все-все у меня понимает, ведь она знает, что такое эсэс. — Это не газовка, это просто вход, мы тебя так ждали, так ждали, просто глаза все проглядели, тебя ожидаючи!

— А я же умерла… — непонимающе смотрит на нее девочка. — Мы все умерли, — речь ее характерно нечеткая, но нам и так все понятно.

— Что ты, — улыбается ей моя любимая. — Ты просто в волшебную страну ушла, понимаешь? Теперь будет много хлеба, молочка и масла… А мы сейчас к маме пойдем, хочешь?

— Очень… — шепчет доверчиво прижавшийся к ней ребенок.

— Лада Мирославовна, мы ее забираем домой, — информирую я учительницу. — Для школы она маленькая еще, вот подрастет, тогда…

— Забирайте, дети, — кивает нам уже все понявшая плачущая Лада Мирославовна.

Мы проходим комнату идентификации насквозь. Нечего тут идентифицировать, она наша, и все. Спускаемся по лестнице, когда я кое-что вспоминаю.

— Батюшка-домовой, — обращаюсь я к ближайшему углу, — дай, пожалуйста, нам кусочек хлебушка — ребенка покормить.

— Держи, лекарь, — слышу я кряхтенье школьного домового. — Будь здрав.

Я благодарю его, аккуратно беря в руки действительно маленький кусочек хлеба, но наша новая сестренка его хватает, как будто отобрать хотят, а Варя ее тихо инструктирует не съедать все сразу. Мы едем домой, а я думаю о чудовищном оскале той войны. Малышка была уверена, что та самая комната — это газовая камера, и пыталась уговорить учительницу пожалеть ее, не похожа, знать, Лада Мирославовна на эсэс.

Так мы и приезжаем домой…

Глава двадцать шестая

Совсем недавно мне было скучно — ну что же, теперь пришлось об этом позабыть. Малышка, безымянная вначале, легко пошла к маме на руки, а я рассказывала, что делали с ней страшные нелюди, что страшней самых диких зверей. Я рассказывала и видела: мама понимает, она все-все понимает…

Ну а теперь у нас прибавляется динамичности жизни. Названная Машенькой, потому что так сама захотела, малышка осваивается. Как она пила молоко… Мы, когда ее только принесли, выдали большую кружку молока и хлеб с маслом и сахаром. Как она это ела, мама даже расплакалась от увиденного.

И я понимаю: каким бы