не понял. Для меня умерла означало, что её больше не будет в моей жизни. Сама она при этом жива? Эта мысль шевельнулась во мне, но я её не высказал.
— Мглоходы верят, что мир соткан из Ашш-меллы, — сказал Тень, и чужое слово прошелестело у него на языке шипяще. — Узлы и нити. По этим нитям говорят связанные. По ним говорим мы. Чуем друг друга через всю Пелену. Всё связано по своему нутру, от первого камня. У этой девочки была такая возможность. Быть связанной. В ней сидел дар мглохода, дар травницы. Шаманки, может. По этой нити я её чую.
Он замолчал, и шёпот его опал.
— Больше сказать ничего не могу. Забудь её. Тебя ждёт другая судьба. Мглоходы знают про судьбы кое-что, Пелена шепчет нам на ухо.
Я смотрел ему в лицо, в тёмные провалы под плёнкой, и в них шевельнулось что-то, отчего у меня застучало в висках. Будто он сказал мне правду.
— Она жива? — спросил я.
Тень лишь кивнул один раз, медленно. Потом отвернулся от кромки и пошёл вверх, через Средний ярус, между палаток и тюков, к ступеням, что уводили на Верхний.
Я проводил его взглядом и там, на каменных ступенях, увидел человека. Грохот стоял и смотрел вниз, на меня. Лица его я не различал на таком расстоянии. И всё равно чувствовал, сколько в нём копилось ярости.
Смотрел на Грохота, и сердце забилось чаще. Там, где оно стучало под рёбрами, я ощутил тонкую нить, тянущуюся за Врата, и через неё почувствовал своего дракона, тяжёлого, тёплого и живого. Мне захотелось увидеть их всех разом — Искру, Сухаря, каменного. От этого нутро, требовавшее крови, понемногу улеглось. Я сделал медленный вдох, выпустил воздух через сжатые зубы, отпустил напряжение в плечах. Месть сейчас была пустой затеей.
Я шагнул и пошёл.
Двинулся обратно вверх по лагерю, чувствуя, что Грохот остался стоять на своих ступенях и встречает меня взглядом. Прошёл мимо Червей, ворочавших мешки под палаткой, мимо старика Трещины, распоряжавшегося возле кучи тюков. Старик поднял на меня глаза и едва заметно кивнул. Я кивнул ему в ответ и пошёл дальше, поднимаясь к Верхнему ярусу.
Грохот ждал меня там, сложив руки на груди. Лицо у него держалось каменное, желваки ходили под кожей на здоровой половине. Когда я подошёл ближе, он взял себя в руки, опустил руки вдоль тела, и лицо его сделалось мягким, услужливым и насквозь притворным.
Тело моё захотело остановиться рядом с ним, и я ему позволил. Грохот возвышался надо мной, и мне пришлось смотреть на него снизу вверх. Нога отдала болью, напоминая о себе. Мы молчали. Просто глядели друг другу в глаза, и слова тут были лишними. Я давал ему прочесть в моём взгляде всё, что копилось у меня внутри, всю ненависть, что поднималась из самого нутра. Грохот улыбнулся краем рта недоброй стянутой улыбкой.
— Всё благополучно? — спросил он. — Вижу, идёшь на поправку.
— Да. Что клан собирается делать дальше? — я задал вопрос прямо, глядя ему в водянистый глаз.
Грохот хмыкнул.
— Клан уходит. Сам уже понял, поди. — Он повёл бритой головой в сторону мути внизу. — Пелена этому месту шанса не оставит. Заберёт всё. Пойдём выше по хребту, искать новый дом. Найдём, как находили всегда. Не впервой.
Я молчал.
— Отец твой доволен тем, как клан справляется. — Грохот заговорил мягче, вкрадчивее. — Его поддержка нынче дорогого стоит. И поддержка его одарённого сына тоже. Потому приглашаю тебя нынче отужинать. Лучшая еда лагеря. Отец твой будет, есть о чём потолковать. Клан хочет сотрудничать по всем статьям. Есть кое-какие задумки по выучке боевых зверей. Взять то, что даёт Империя, соединить с тем, что мы тут делаем своими руками. Может, и у тебя на этот счёт найдутся соображения, юный владыка.
Последнее слово он протянул с ехидцей, и в водянистом глазу мелькнуло что-то скользкое.
Я смотрел ему в лицо. Сделал шаг к нему, и нога выстрелила болью так, что я едва удержал стон в горле. Заговорил тихо.
— Я больше никогда в жизни не стану сотрудничать с таким отродьем, как ты. — Слова выходили ровно. — Ты можешь играть в свои игры. Отец мой тоже может в них играть. И я могу поиграть. Только под всем этим, глубже, чем стоит сейчас муть Пелены, ты всегда будешь чуять одно. Тебя ждёт смерть от моей руки. В свой час. И придёт она к тебе за то, что ты делаешь с теми, кого держишь в цепях. За то, что ты делаешь с людьми, которых ломаешь, пока в них не погаснет последний огонёк.
Грохот молчал. Я видел, что он не ждал от меня этой правды в лоб, что он рассчитывал на торг, на испуганного мальчишку, готового подыгрывать.
— Я не вполне тот, за кого меня тут принимают, — сказал я ещё тише. — Никто не знает, кто я на самом деле. Только ты теперь это знаешь. Потому даю тебе один совет, чтобы продлить твою жизнь. Даже не помышляй сделать что-нибудь с той деревней. Серый Камень. Не вздумай навредить людям, что в ней живут. Услышу про такое — приду за тобой так скоро, что ты не успеешь понять, что это уже случилось.
Я глядел ему в глаза, и внутри у меня стояли разом ярость и покой. Я следил за тем, что пробегает по его лицу. Сперва в водянистом глазу качнулась насмешка над детским лепетом, а следом за ней проступило осознание, что последствия и впрямь могут наступить.
— Если ты хочешь сотрудничать с сыном Повелителя Империи, ты услышишь его сейчас. — Я шагнул ещё ближе. — И если тебе кажется, что это шутка, можешь начать смеяться прямо тут. Так смеялась Ржавая Игла. Ей тоже было очень весело, когда она осталась со мной наедине.
И в этот миг внутри у меня снова ёкнуло, провалилось куда-то на самое дно. Та часть, что пришла из пустоты Каменной Утробы, поднялась и на секунду взяла верх. Я смотрел на Грохота и видел перед собой уже не изуродованного ожогом гиганта, а отколотый кусок цельного существа, слепую отрубленную половину, чей корень уходил в ту же глубину, что и мой. Имя поднялось со дна само, из колодца, где хранились истинные имена всех цельных и их расколотых частей.
— Корр-Шааш, — выговорил я, голос вышел двойным, отдаваясь низкой дрожью в камне под ногами.
Грохот дёрнулся. Лицо его поплыло, потерялось, в единственном глазу заметалось что-то тёмное и глубинное, поднявшееся сквозь десятилетия слепоты.
— Кто ты такой?
