подхватывает. Замолчит — и эти молчат.
Он отпил вина, утёр рот тыльной стороной ладони.
— И вот мы посмотрели на работу парня и смекнули. А зачем нам ломать каждого? Зачем кнут на всех изводить, время, людей? Возьми главного. Старшего ихнего. Его одного и обработай. Только не как мы привыкли, не в труху его. — Грохот повёл толстым пальцем в воздухе. — А мягко. Волю ему подмени. Чтобы он своей-то волей больше не жил, а жил волей человека, который над ним поставлен. И тогда остальные сами пойдут. За ним пойдут, как привыкли. И выйдет у нас не зверь по одному, а целое стадо боевое, где один наверху, а под ним десяток. Один правит, прочие слушают.
Я держал ложку и смотрел на него. В голове шла своя работа.
Это было неприятно умно. Я не ждал такого от Грохота, от человека, который тридцать лет вешал на стену цепи и считал, что боль решает всё. Они взяли то, что увидели у меня, разобрали по косточкам и вывернули под свою надобность. Иерархия стаи, признание старшего, нить от вожака к остальным — всё то, что я нащупывал, ожидая, пока зверь сделает первый шаг, они хотели поставить на поток. Сломать одного мягко, заменить его волю человеческой, и получить рычаг ко всем прочим.
В теории это могло сработать и от этого внутри сделалось неприятно.
Грохот следил за мной, видел, что я думаю, и был этим доволен.
— Звучит складно, а? — сказал он. — То-то.
Рэн всё это время молчал.
Он ел и пил слушая, и по лицу его нельзя было понять, доходит до него хоть что-то из сказанного. Потом он отставил кубок в сторону, неторопливо, и вытер губы куском полотна, который лежал у его плошки.
— Звучит достаточно занятно, — проговорил он ровно. — Я могу передать это в столице. Тем, кто такими вещами ведает. И если там увидят, что в этом есть толк, что зверя в самом деле можно вести через вожака, — тогда можно будет говорить предметно. Не раньше.
Грохот расплылся, улыбнувшись кривой улыбкой, стянутой ожогом, поднял кубок и осушил его до дна, крупными глотками, так что вино потекло по подбородку, и поставил кубок на стол со стуком.
— Вот это дело, — сказал он, утираясь. — Только тут, Повелитель, такая закавыка. — Он подался вперёд, локти на столешницу. — Чтобы такую методу выработать, мозги нужны гибкие. Особенные мозги. Не всякий управитель этакое потянет, тут чутьё надо иметь, нюх. А у меня он есть. Тридцать лет клан держу, и держу крепко. И я ведь первый, кто в этом вот, — кивок в мою сторону, — талант разглядел. Когда прочие его в Яму гнали, я приметил. Я и поставил на нужное место. На пользу Империи всё, как есть.
Он замолчал, ожидая.
Я смотрел на него и видел всё насквозь. Грохот не просто выгораживал себя перед Рэном. Он лепил из себя нужный образ между глотками вина, — образ новатора с гибким умом, верного слуги Небесного Трона, человека, без которого вся затея развалится. Подхалимство неприкрытое, и страх под ним. Страх за своё место.
Рэн глядел на него непроницаемо.
— Я подумаю над этими словами, — сказал он тихо.
Грохот кивнул торопливо, и я увидел, что он всё равно нервничает, не в силах раскусить, что у Рэна на уме, и эта неизвестность гложет его сильнее остального.
Рэн допил вино, поставил кубок и посмотрел на меня.
— Завтра тяжёлый день, — сказал он. — Перелёт неблизкий. Тебе нынче лучше выспаться, набраться сил. Благодарю за стол.
Сказано было сухо и холодно, и я понял, что ужин окончен.
И тут Грохот вскинул обе руки.
— Погодите, погодите, Повелитель. — Он привстал в своём кресле. — Так не годится. Глава клана не отпускает дорогих гостей без особого дара. Уж такая у нас традиция, для самых-то избранных.
Он щёлкнул пальцами, и звук отскочил от стен.
Боковая дверь отворилась. Вошли двое. Те самые, что были с Тилой в прошлый раз, — я узнал их обеих. Только одеты они были иначе, легче, с открытыми плечами, с разрезами на серых платьях, и шли они уже не с опущенными глазами, а поднимая взгляд, мягко, плавно, зная своё дело.
Одна остановилась возле Рэна. Другая возле меня. Та, что встала рядом со мной, повела плечом, наклонилась чуть ближе, и на меня пахнуло чем-то травяным и душным. Она положила тонкую руку на спинку моего табурета, не касаясь меня, но почти касаясь, и я почувствовал тепло у плеча.
Грохот следил за Рэном. Водянистый глаз его прилип к лицу Повелителя. Я видел, как он ждёт, надеется, что тот примет дар, что согласится и станет ему за это хоть немнго обязан.
Рэн посмотрел на девушку у своего локтя. Потом перевёл взгляд на меня.
И в этом взгляде был прямой вопрос. Хочешь, сын?
Я качнул головой отрицательно.
Эти двое только и делали, что напоминали мне о Тиле. О том вечере, о кувшине, о её тонких ключицах под серой тканью, о том, как она ждала у стены, пока я не сказал ей просто сесть и поговорить. И ещё эти девушки показывали мне всё гнилое нутро этого места, где живых людей раздают, как кладут на стол мясо.
Я встал. Поглядел на Грохота. Он бросил на меня короткий взгляд, в нём промелькнуло что-то, чего я не стал разбирать.
Рэн поднялся следом.
— Нам пора, — сказал он. И уже от стола, не оборачиваясь к Грохоту: — Перед дорогой драконов покормить. Всех. — Он двинулся к выходу, плащ его качнулся за плечами.
Я задержался на миг.
Девушки стояли растерянные. Та, что была возле меня, отняла руку от табурета и держала её у груди. В глазах у неё проступил испуг. Я понимал, отчего. Они гостям не угодили, а за такое в этом клане спрашивают. Их скорее всего ждало наказание, и они это знали, стоя теперь, не понимая куда деваться.
Вмешиваться я не стал. Всех не спасти и всем не помочь.
Я просто вышел. Пошёл за отцом по коридору.
Рэн дошёл до своей двери, той, что соседствовала с моей, развернулся и остановился. Я остановился рядом. Между нами повисло молчание, в молчании слышно было, как где-то в глубине дома потрескивает факел.
— Готов к дороге, сын? — спросил он наконец.
— Готов, — сказал я. — Конечно.
— Хорошо. — По губам его прошла лёгкая полуулыбка, короткая, тут же погасла. — Выспись как следует. Утром подготовят новую упряжь. Полетишь на Владыке, со мной. Твои звери пойдут следом. Путь неблизкий, к ночи едва ли
