Он не был ни холодным, ни горячим. Он был почти невесомым. Но стоило ему лечь в ладонь, как три молчащих ключа исчезли. Не упали, не растворились со звоном. Просто стали частью прозрачного ключа, тремя тонкими линиями внутри стекла.
Первый — право ключниц.
Второй — смерть Нивеи.
Третий — ложь Арисы.
Теперь они были одним.
— И что мне делать? — спросила Ника.
— Найти внутренний замок.
— Где?
Нивея посмотрела за её спину.
Комната ключниц исчезла.
Коридор снова был перед Никой, но теперь в конце его стояла белая дверь. Не та, снаружи. Другая. Маленькая. Детская. На ней были нарисованы кривые звёзды, дракон с огромными крыльями и девочка между двумя женщинами.
Одна держала ключи.
У второй лица не было.
— Почему без лица? — прошептала Ника.
— Потому что ты ещё не решила, кем останешься.
Ника закрыла пальцы вокруг прозрачного ключа.
— Я Ника.
Дверь в конце коридора дрогнула.
Но не открылась.
— Мало сказать, — мягко произнесла Нивея. — Нужно выбрать.
Светлая щель за спиной стала ещё тоньше.
Снаружи глухо ударил голос Эйварда:
— Ника! Не смейте молчать!
Она почти засмеялась сквозь слёзы.
Даже у края клятвы он умудрялся звучать как человек, который собирается спорить с мирозданием и ожидает, что оно хотя бы выслушает.
— Эйвард! — крикнула она.
— Я здесь!
В этих двух словах было столько силы, что коридор вокруг на миг стал теплее.
— Мне нужно закрыть внутренний замок.
— Что это значит?
— Если бы я знала точно, сказала бы увереннее!
— Не шутите там!
— Поздно!
Пауза.
Потом его голос стал ниже:
— Слушайте меня. Вы не обязаны платить за наши ошибки.
Она закрыла глаза.
Как же поздно он сказал это. И как вовремя.
— Я знаю.
— Нет, не знаете. Вы всё время идёте туда, где кто-то плачет за дверью.
Ника прижала ключ к груди.
— Потому что кто-то должен.
— Нет. Не “кто-то”. Вы. И это не обязанность, если вы выбираете сами. Но если внутри хоть одна часть вас считает, что должна умереть, чтобы стать достойной остаться в этом мире, — это ложь. Слышите? Ложь.
Ника замерла.
Слова ударили прямо в то место, которое она сама боялась трогать. Достойной. Остаться. Здесь. Рядом с ними. Рядом с ним. Она ведь правда где-то внутри уже решила, что чужой мир может принять её только через жертву. Что Сайра поверит ей, только если она спасёт. Что Эйвард увидит её, только если она окажется нужной.
— А если без этого я просто чужая? — спросила она.
За щелью стало тихо.
Потом Эйвард сказал:
— Тогда я полюбил чужую женщину.
Мир остановился.
Ника даже не сразу поняла, что перестала дышать.
Нивея рядом опустила глаза, словно оставляя им это мгновение.
— Что? — прошептала Ника.
— Вы слышали.
— Нет. Повторите.
Снаружи кто-то вскрикнул — может быть, Руна, может быть, Ариса. Белая дверь, вероятно, трескалась, замок рушил коридоры, рассвет касался стекла. Но всё это стало далеко.
Голос Эйварда прошёл через клятву хрипло, тяжело, без красивой гладкости, так, как он умел говорить только самое трудное:
— Я полюбил не Нивею. Не спасительницу моей дочери. Не ключницу, которую удобно поставить у дверей. Не женщину, которая обязана этому замку жизнью. Я полюбил Нику. Ту, что спорит, когда боится. Ту, что не позволяет мне стать чудовищем. Ту, что хочет домой и всё равно остаётся у чужого ребёнка, потому что не умеет пройти мимо. И если замок думает забрать вас за это, пусть сначала попробует забрать меня.
Ника прижала ладонь ко рту.
Она не заплакала. Не сразу. Слёзы просто поднялись к глазам, горячие, невозможные, такие человеческие посреди белого мёртвого света, что она почти испугалась их.
— Это очень плохое признание, — сказала она дрожащим голосом.
— Знаю.
— В нём угроза замку.
— Да.
— И почти нет романтики.
— Я дракон, Ника. Не требуйте невозможного в первый же раз.
Она всё-таки рассмеялась.
Коротко, тихо, сквозь страх. И в тот же миг дверь в конце коридора, детская, с нарисованными звёздами, засветилась.
Нивея посмотрела на неё.
— Вот теперь.
Ника вытерла щёку тыльной стороной ладони.
— Что теперь?
— Теперь ты знаешь, что тебя любят не за смерть.
Ника уже почти шагнула к двери, когда почувствовала, что что-то тянет её назад. Не замок. Не ключи.
Тёплая ткань.
Она оглянулась. На краю внутренней детской лежала накидка Сайры, та самая, с маленьким драконом. После всех клятв, после всех признаний, после слов Эйварда она выглядела такой обычной, что от этого хотелось плакать.
Ника взяла её и прижала к груди.
— Зачем? — спросил Эйвард из светлой щели.
— Не знаю.
— Ника.
— Правда не знаю. Просто если там внутри всё опять станет символом, клятвой, смертью и великим выбором, я хочу помнить, что всё началось с ребёнка, которому было холодно.
За щелью стало тихо.
— Возьмите, — сказал он.
— Вы не скажете, что это глупо?
— Нет.
— Почему?
Его голос стал ниже:
— Потому что именно такие вещи вы замечаете раньше нас.
Ника сжала ткань крепче.
— Это почти комплимент.
— Не привыкайте.
—
