Поздно.
И только после этого она шагнула к двери.
Это оказалось последним ключом сильнее прозрачного стекла в руке.
Ника пошла к маленькой двери.
Каждый шаг давался трудно. Коридор начал сопротивляться: справа открывались двери с голосами. Голос мамы из её прежнего мира, зовущий по имени. Голос Тарвина: “Ключница должна служить”. Голос Бренна: “Любой ключ используют”. Голос Арисы: “Выбирают вторую дверь”. Голос Эйварда тоже прозвучал — но не тот, сегодняшний. Первый, жестокий: “Дома у тебя больше нет.”
Ника остановилась.
Эти слова всё ещё жили в ней.
Сильнее угрозы о рассвете. Сильнее обвинений. Потому что тогда он сказал то, чего она боялась больше всего: прежний дом потерян, новый её не примет.
Она повернулась к одной из дверей. За ней пахло дождём, мокрой лестницей, кофе, старой сумкой. Там был её мир. Или память о нём. Или ловушка, сделанная из тоски.
— Я хочу домой, — сказала Ника честно.
Дверь к прежнему миру приоткрылась.
Тёплый воздух коснулся лица.
Внутри что-то оборвалось.
Она правда хотела. Хотела привычного неба, телефона в руке, простых дверей с обычными замками, своего лица в зеркале, жизни, где никто не требовал закрывать клятвы изнутри. Хотела так сильно, что на миг почти шагнула.
Но в другой стороне коридора была маленькая дверь со звёздами.
За ней — Сайра.
А у светлой щели, которая становилась всё тоньше, Эйвард ещё держал её имя снаружи, как держат верёвку над пропастью.
Ника закрыла дверь к прежнему миру.
Не навсегда. Она не знала, возможно ли “навсегда”. Но сейчас.
— Я хочу домой, — повторила она. — Но не ценой ребёнка.
Дверь исчезла.
Ника подошла к детской двери и вставила прозрачный ключ в замок.
Он не повернулся.
— Ну конечно, — прошептала она. — Было бы слишком просто.
Нивея встала рядом.
— Назови себя.
— Ника Соловьёва.
Замок дрогнул.
— Полностью.
Ника нахмурилась.
— Я не Нивея Рен.
Дверь тихо щёлкнула, но всё ещё не открылась.
Нивея посмотрела на неё внимательно.
— И?
Ника поняла.
Слова давались тяжело. Не потому, что были сложными. Потому что они закрывали одну жизнь и открывали другую, а никакая дверь не любит, когда через неё проходят без боли.
— Я Ника Соловьёва, — сказала она. — Не Нивея Рен. Не мёртвая ключница. Не чужая вина. Не плата Совета. Не вещь замка. Я вошла сюда сама. Я закрываю дверь сама. И я выбираю жить.
Прозрачный ключ повернулся.
Детская дверь распахнулась.
За ней была белая комната Сайры, но не та, где девочка лежала под пологом. Эта была сердцем комнаты. Маленький столик, рисунки на стенах, игрушечный дракон, окно, за которым не было ни снега, ни рассвета, только мягкий серый свет. В центре стояла Сайра — не бледная, не почти прозрачная, а живая маленькая девочка в белой сорочке. Она держала в руках закрытую шкатулку.
— Я знала, что ты придёшь, — сказала она.
Ника опустилась перед ней на колени.
— А я нет.
Сайра коснулась её щеки.
— Ты плакала?
— Немного.
— Папа тоже почти плакал.
Ника нервно выдохнула.
— Не говори ему, что я это слышала.
— Он будет сердиться?
— Он будет делать вид, что не понимает, о чём речь.
Сайра улыбнулась. Слабая, детская улыбка — первая настоящая.
И от этой улыбки у Ники внутри что-то болезненно расправилось.
— Что в шкатулке? — спросила она.
Сайра посмотрела вниз.
— То, что Бренн хотел забрать.
Она открыла крышку.
Внутри лежал маленький огонёк. Не пламя. Скорее золотистая точка света, тёплая, дрожащая, похожая на сердечко спящей птицы.
— Сердце рода? — прошептала Ника.
— Моё место в замке, — сказала Сайра. — Если дверь рассердится, она заберёт его. Тогда я останусь, но уже не буду собой.
Ника почувствовала, как холод возвращается.
— Как закрыть?
Сайра протянула ей шкатулку.
— Скажи двери, что я не долг.
— Что?
— Все спорили, кому я принадлежу. Совету. Папе. Замку. Маме. Крови. Клятве. А я не хочу принадлежать.
Ника закрыла глаза.
Вот она. Правда проще всех родовых формул.
Ребёнок не долг.
Не ключ.
Не право.
Не сердце рода, которым можно владеть.
— Хорошо, — сказала Ника.
Она взяла шкатулку и подошла к последней двери в глубине комнаты. Её раньше не было. Теперь она стояла за окном, будто выросла из света. Узкая, белая, без скважины.
Ника подняла прозрачный ключ, но он рассыпался в ладони серебряной пылью.
Ника посмотрела на пустую дверь.
— Ты же слышишь, да?
Дверь молчала.
— Сайра Морн не принадлежит Совету, — сказала она. — Не принадлежит замку. Не принадлежит лжи Бренна, страху Арисы, вине Нивеи и даже любви Эйварда. Она ребёнок. Живая. Выбранная не для платы, а для жизни.
Дверь дрогнула.
Ника шагнула ближе.
— И я тоже не плата.
Белая поверхность пошла трещинами.
— Я не останусь мёртвой, чтобы всем было удобно.
За спиной Сайра тихо сказала:
— Ника…
Ника обернулась.
Девочка исчезала из внутренней комнаты. Не страшно — мягко, будто её звали наружу. На кровать. В тело. К отцу.
— Иди, — сказала Ника.
— А ты?
— Я закрываю.
— Изнутри.
— Да.
Сайра смотрела на неё слишком серьёзно для ребёнка.
