и стабильности российских постимперских границ», — справедливо отмечает Доминик Ливен (Ливен 2007 365–366).
То, что Россия смогла развить и поддерживать в столь северных широтах и неблагоприятных климатических условиях цивилизацию полного профиля, — не есть случайность, не есть, в техническом смысле, чудо (то есть материально беспредпосылочное событие), но является чудом в эстетическом и нравственно-религиозном смыслах и, уж конечно, не плод варварской жестокости безжалостного государства, как представляет дело Л. В. Милов.
Напротив, принудительный казенный труд раз за разом доказывал свою полную экономическую неэффективность и оказывался растратой народных сил. Разительный пример приводит А. В. Дулов:
На государевой десятинной пашне в южных и черноземных районах средняя урожайность ржи составляла в XVII в. сам-2,5... Это объяснялось только принудительным характером обработки плодородной почвы. Зато в расположенном на севере около Устюга Великого Троицком Гледенском монастыре, где в конце века 87 % почв классифицировались как «худые», а 13 % — как «средние», урожайность ржи составляла сам-5-6, а овса более сам-4. Здесь поля обрабатывались очень тщательно половниками, заинтересованными в получении высокого урожая, почва удобрялась большим количеством навоза, пашни вспахивались трижды. Таким образом, урожайность зерна в значительно худших почвенных и климатических условиях оказалась в два раза более высокой из-за разных условий труда феодально зависимого населения (Дулов 1983: 64).
Чудо русской истории началось тогда, когда русское государство ни в коей мере не было более жестоким, чем его соседи. А его последующая суровость связана с фактором системной военной угрозы с нескольких направлений, а не с чрезмерной скудостью материальных ресурсов и невозможностью существовать иначе, кроме как людоедством. Ресурсами и прибавочным продуктом русские обладали, может быть, и не самыми большими, — однако учтем обширность пространства, по которому следовало распределять инвестиции, — но достаточными, чтобы создать жизнеспособный политический, социальный и культурный организм, восстанавливать его после множества внешних нашествий и со все большим размахом пользоваться наступающим со временем эффектом отдачи от большого масштаба.
Есть ли правда в некотором интуитивном ощущении связи между суровостью северного климата и жесткой экспансионистской самодержавной государственной структуры? Она есть, но совсем не на том уровне, о котором говорит академик Милов.
Главной проблемой урожайности в России была не абсолютная «немыслимость» высокой продуктивности, а относительная микроклиматическая неустойчивость — в этом конкретном месте мог случиться в этом конкретном году такой неурожай, что ложись и умирай с голоду. Но при этом на больших русских пространствах почти невозможна ситуация, когда бы неурожай случился везде.
Большое пространство является в русских широтах и климате гарантией продовольственной безопасности. Чем более разнообразны будут территории, которые включены в страховочный фонд, тем больше надежность фонда в целом. Для того чтобы быть по-настоящему устойчивым и эффективным на аграрно-промысловом фундаменте, государство должно включать в себя много земель, желательно предельно разнообразных по урожайности, микроклимату и доступным ресурсам.
Смотрим на карту — так это же именно то, чем занимались московские князья весь XIV век. Они не строили классическую территориальную державу (территориальную державу одномоментно выстроил Иван III, заполнивший пустоты между сосредоточенными в своих руках владениями). Они разнообразили и «хеджировали» аграрнопромысловые активы.
Именно отсюда такая удивительная чересполосность, многочисленность приобретений в разных концах страны. Отсюда «купли» Ивана Калиты, в которых бросается в глаза отсутствие связанности между владениями. Если для французских королей укрепление связанности домена с самого начала было приоритетом (вспомним эпическую борьбу за Вексен), то для князей Московских оно не было сверхзадачей (хотя таким русским Вексеном может считаться, например, Коломна). Разнообразие оказывалось важнее связанности.
В духовных грамотах Московских князей также производится раздел не территорий, а хозяйственных активов. Наследникам оставляются наборы чересполосно расположенных сел. Территориальные комплексы, конечно, существуют — Коломна всегда старшему сыну, Звенигород всегда второму сыну. Но эти комплексы перетасовываются, и из наследства каждого сына вырезается доля для вдовы отца.
Задачей выстраивания такого странного и вычурного комплекса, как Московское княжество, была именно минимизация рисков в случае тех или иных форс-мажоров — заморозков, засухи, половодья, ордынского набега.
Но чтобы управлять таким разнообразием, сама власть должна быть предельно концентрированной и надлокальной. Она должна позволять без споров и сопротивления маневрировать экономическими ресурсами, она должна не позволять развиваться локальному сепаратизму «ту-тейших», возникновение которого было бы более чем естественно при отсутствии консолидированной территории и транспортной удаленности разных владений.
И вот для этого, а не для организации промышленного людоедства по Милову, действительно нужна сильная, самодержавная власть, которая будет сильнее всех местных общин и сможет распоряжаться всем комплексом в интересах этого единства. Эта система постепенно расширяется, и выстраивается русское самодержавие как оно есть. А оно, если вспомнить царский титул, мыслится именно как нанизывание на единую цепь земель-чешуек, над которыми властвует единый великий князь, а затем царь.
Божиею милостию, Государь Царь и Великий Князь Федор Иванович всея России, Владимирский, Московский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Государь Псковский, Великий Князь Смоленский, Вятский, Болгарский и иных, Государь и Великий Князь Новагорода Низовския земли, Черниговский, Рязанский, Полоцкий, Ростовский, Ярославский, Белоозерский, Лифляндский, Удорский, Обдорский, Кондийский, и Обладатель всея Сибирския земли и великия реки Оби, и Северныя страны Повелитель и иных многих земель Государь.
Чем это отличается от западноевропейской модели? На Западе король — глава феодальной корпорации. Почти везде король правит через аристократию и дворянство, в руках которых находится прямой контроль над территорией. Упразднение или хотя бы ограничение этого низшего суверенитета потребовало много времени и крови.
Русский царь почти всей своей территорией правит непосредственно. Автономия феодального типа в России исключение, а не правило. Царь стоит над множеством миров, а правит через единую военно-служебную корпорацию, Государев Двор, которая представляет его на местах. Власть графа над территорией первична, власть боярина-воеводы вторична.
Эта самодержавная модель господства над большой территорией, да еще и с тенденцией к экспансии, не будучи критически зависимой от общин, давала русскому государству максимальную устойчивость, возможность маневрировать ресурсами.
Английская модель, самая развитая из западных моделей, породившая современную демократию, напротив, базировалась на всесилии общин и баронов, которые вместе и составили парламент.
Могла ли такая модель существовать вне замкнутой половины небольшого острова, где обитатели практически сидели друг у друга на головах, а потому проблема горизонтальных коммуникаций не возникала? Окажись они размазанными по огромному пространству с рискованным земледелием, англичане при таких навыках просто уморили бы друг друга голодом — Уэссекс не дал бы хлеба Йоркширу, Кент морил бы голодом Шеффилд. Да и то в XVI веке Ричарду Ченслеру русская модель казалась симпатичней английской.
О, если бы наши смелые бунтовщики были бы в таком же подчинении и знали бы свой долг к своим государям! Русские не
