по душе. Что, собственно, мешает ему вскрыть его и прочитать? Свобода печати, записанная в Первой поправке, либо защищает всех — и приятных, и неприятных, — либо не защищает никого.
Я обвёл их взглядом ещё раз — и пожилого чернокожего присяжного, сидевшего так прямо, задержал на полсекунды дольше. Уж он-то, подумал я, лучше прочих в этом зале знает, что бывает, когда государство решает, у кого какие права.
— Я прошу вас не об одолжении. Я прошу вас поставить в этом вопросе точку. Раз и навсегда. Подтвердите то, что уже сказал Верховный суд: почта возит письма и журналы, а не судит их. Решите это дело так, чтобы ни мне, ни любому другому издателю в этой стране больше не пришлось доказывать очевидное и снова бороться за почтовую лицензию. Спасибо.
Я сел. В зале стояла тишина. Аарон рядом еле заметно, одними уголками губ, улыбнулся — и я понял, что мы своё дело сделали.
* * *
К китайскому Новому году я подготовился основательно. Раз уж Мэрилин просила прийти во всём красном — я выполнил просьбу с размахом: заказал у портного на бульваре Уилшир красный шёлковый смокинг, глубокого винного оттенка, с чёрным атласным лацканом. И, по уже сложившейся традиции, надел его прямо на голое тело — так оно сидело лучше, да и образ выходил тот самый, мой фирменный дьявольский, который публика уже знала и ждала.
Заек я тоже нарядил в тон. Всем — красные мини-юбки, едва прикрывавшие всё, что положено прикрывать приличиям, бордовые блузки с таким декольте, что у иного зрителя останавливалось сердце, и непременные кроличьи ушки, тоже алые, в честь праздника. Зрелище, когда они все вышли к машинам, было ослепительное — пять красных огоньков, переливающихся шёлком в свете фонарей.
Выехали целым караваном — несколько машин одна за другой. Оба лимузина, Роадмастер. Я сел с Полли в головной, и пока мы спускались с холмов в город, она докладывала мне о делах.
— С родителями Кристи я всё уладила, — сказала она своим спокойным, деловым тоном. — Там, Кит, оказался очень жадный папаша. Из тех, что шумят громко, а стоят дёшево. Сошлись на пятистах долларах. Взял деньги, пообещал не поднимать шума и сидеть тихо. Думаю, слово сдержит — за такие деньги он родную мать продаст, не то что совесть.
— Хорошо. Одной головной болью меньше.
Полли помолчала, поглядывая на меня искоса, потом всё-таки не выдержала:
— Кит. Ты точно уверен, что стоит выпускать девочек на публику в таких юбках? Я в своей жизни всякое повидала, поверь, такого навидалась, что тебе и не снилось. Но это… — Она покачала головой. — Там же будет пресса. Фотографы. Вся голливудская богема. Это уже за гранью.
— Полли. — Я повернулся к ней. — Ты вообще понимаешь, что мы с тобой делаем?
— Просвети.
— Мы — ходячая реклама журнала. Живая, во плоти. Каждая фотография этих красных юбок в завтрашних газетах — это бесплатная обложка «Ловеласа» в каждом доме Америки. Больше эпатажа — больше внимания. Больше внимания — больше тираж. Это простая арифметика, дорогая. Скромностью мы миллион экземпляров не продадим. А вот так — продадим. И даже больше.
Полли вздохнула — тем особенным вздохом много повидавшей женщины, который означал не возражение, а смирение перед чужой правотой.
— Знаешь, Кит, — сказала она, глядя в окно на проплывающие огни ночного Лос-Анджелеса, — я тридцать лет держала самый известный бордель в Нью-Йорке и думала, что меня уже ничем не удивить. А ты умудряешься. Каждую неделю.
— Удивлю еще разок, прямо сейчас. Ты тот дом в Беверли-Глен, стеклянно-стальной модерн, что архитектор Карл Лангер сделал для себя помнишь? Мы его перед покупкой Холмби-Хиллз смотрели.
— Помню
— Он еще продается?
Полли подняла трубку телефона, набрала риэлтору. Тот еще был в офисе.
— Да, продает. Упали до 125 тысяч.
— Мы берем его. Завтра внесем залог
— Берем? Для кого⁇
Адлер вытаращилась на меня.
— Я потом тебе скажу.
На самом деле я собирался купить дом для Китти. Мой ребенок должен жить максимально комфортно. И рядом со мной.
Глава 28
Дом Мэрилин оказался куда скромнее моего поместья — уютная вилла в Брентвуде, но битком набитая голливудской публикой так, что яблоку упасть негде. Просто чтобы припарковаться нашим кортежем пришлось ждать четверть часа.
Дальше было по заведенному. Огни, джаз с проигрывателя, дым сигарет, звон бокалов, смех. Хозяйка встретила нас на пороге — и я на секунду забыл, как дышать.
Мэрилин была в облегающем платье цвета алого шёлка — она тоже оделась в красное, как и мы, и от этого совпадения её глаза вспыхнули, когда она увидела мой смокинг. Платиновые локоны, алые губы, бриллианты в ушах — она сияла, как и положено самой желанной женщине Америки, в собственном доме, в окружении свиты.
А свита разглядывала моих заек так, будто увидела пришельцев. Чарли Фельдман — агент Монро — даже уронил изо рта сигарету. Режиссёры, актрисы, какие-то продюсеры — все вытягивали шеи в сторону моих красных «кроликов».
Мэрилин подхватила меня под локоть, отвела чуть в сторону и зашептала, блестя глазами:
— Кит! Кит, я хочу такие же юбки! Ты понимаешь, что ты сделал? Это же революция! Все смотрят только на них!
Ну это понятно… Монро не может не быть в центре внимания.
— Дам тебе телефончик моего дизайнера, наберешь ему
— Завтра! — Мэрилин провела ноготком по моей груди — Я скучала по тебе. По островам. По тому старику на яхте. По тому, как там было… просто.
— Я тоже, Норма, — сказал я тихо, назвав её настоящим именем, и она вздрогнула, как от прикосновения.
— Может… — Она заглянула мне в глаза снизу вверх. — Может, проведём этот уикэнд вместе? Махнём куда-нибудь вдвоём? Подальше от всего этого цирка. Только ты и я.
Я уже открыл было рот ответить, но краем глаза поймал движение в углу — и улыбка сползла с моего лица.
Шерил! Стояла рядом с Брандо, и тот, лениво щурясь, протягивал ей самокрутку. И та — на глазах у всего Голливуда — приняла косяк, затянулась, выпустила вверх сладковатый дым, захихикала.
Я скрипнул зубами. Совсем обнаглели! Зайка конкретно так нарывалась.
Я поймал взгляд Полли, стоявшей у бара со своим неизменно невозмутимым лицом, и едва заметно кивнул
