быстро уменьшался по мере того, как солнце приближалось к зениту.
Клара, заявившая, что рисовать не умеет, устроилась рядом с Норой.
– А что родные думают о ваших необычных увлечениях? – спросила она, наморщив лоб.
– Я сирота. А мой опекун, доктор Крофт, поначалу и правда не хотел отпускать меня из Англии, но потом все же согласился. Он никогда не препятствовал моему интересу к медицине. Мне кажется, он даже не знал бы, что со мной делать, если бы я увлекалась чем‐то другим.
– Какое счастье! – Глаза у Клары распахнулись. – Простите, я, конечно, не о ваших родителях. А лишь о том, что нашлась родня, которая вас приняла и поддержала…
– Я поняла, что вы имеете в виду, – заверила девушку Нора. – Но доктор Крофт мне не родня. Он просто врач, который лечил мою семью во время эпидемии холеры тысяча восемьсот тридцать второго года. Мои родители, бабушка и младший брат тогда умерли, и заботиться обо мне было некому, вот Крофт и забрал меня к себе. Они с миссис Фиппс спасли меня сначала от смерти, а потом от участи лондонской сироты, которая, пожалуй, была бы еще хуже. – В те времена Хорас Крофт, не придумав ничего лучшего, беспечно принес еле выжившую малышку домой, а позже, когда Нора выздоровела, миссис Фиппс не позволила доктору сплавить ее в приют. Более того, со временем эта девчушка стала им необыкновенно дорога, как и они ей. Представив себе вечно взъерошенную бороду Хораса, его седые волосы, торчащие мальчишескими вихрами, голубые глаза, горящие восторгом открытия, Нора улыбнулась. – Для ребенка такая жизнь была необычной. Доктор Крофт то и дело неосторожно оставлял где попало фрагменты своих работ. И постоянно пропадал либо с пациентами в лечебнице, либо на вскрытии в анатомичке. Но знаете, будь он обычным человеком и постарайся оградить меня от своей работы, я бы никогда ничему не научилась. – Она понизила голос: – Я благодарю Бога за встречу с моим наставником.
Нора покосилась на других женщин. Все либо увлеченно рисовали, либо болтали друг с другом. Они с Кларой могли спокойно разговаривать, не опасаясь, что их подслушают.
– Вам сколько лет? – спросила она у новой подруги.
– Двадцать два, – ответила Клара.
– Мне двадцать пять. Вот мой совет: займитесь юриспруденцией. Если не пытаться самой найти выход, ничего и не получится. – Она перевела взгляд с Клары на миссис Фиппс, внимательно вглядываясь в профиль пожилой экономки, прежде чем перенести на бумагу плавный изгиб линии ее волос.
Клара поерзала на согнутых коленях.
– Мама уверяет, что я не смогу выйти замуж, если примусь изучать нечто столь противоестественное для женщины.
Нора прочистила горло.
– Я ничего не знаю об Америке, но очень привязана к одному успешному хирургу… – Перед глазами вдруг всплыло лицо Дэниела, и у нее перехватило дыхание. Девушка даже глаза закрыла от нахлынувшей острой тоски по возлюбленному. Уж он‐то разбранил бы вчерашних студентов за насмешки над ней.
– Так, значит, вы и замуж выйдете, и хирургом станете?
– Не вижу причин, почему бы мне этого не сделать, – откликнулась Нора, уязвленная скептицизмом Клары, – хотя не знаю, как получится у вас с юридической практикой: сможете ли вы в этом состязании сравняться с мужчинами. У меня никогда не будет таких же широких возможностей, как у моих сокурсников мужского пола, даже если я добьюсь успеха и получу медицинскую степень – а я упрямая, я ее получу во что бы то ни стало. Но способы развернуться все же есть. – Она представила, как доктор Маренко с яростной властностью отдает приказы пациентам, монахиням, санитарам и коллегам-врачам. – Нам, женщинам, следует проявлять изобретательность.
Клара поджала тонкие губы, наблюдая, как Нора рисует.
– А врач, к которому вы так привязаны, не возражает?
– Пытался поначалу. – Нора стряхнула крошку с запястья и вдохнула теплый аромат с виноградников. Первый высокомерный взгляд, которым Дэниел Гибсон ее одарил, когда только‐только заявился младшим хирургом в дом Хораса, настолько отличался от взгляда, которым он провожал девушку на корабль, направлявшийся в Италию, что воспоминание о нем тогдашнем теперь казалось карикатурой на ее Дэниела. – Обнаружив мои таланты, он был потрясен. Но, подчиняясь доктору Крофту и желая сохранить свое место в его лечебнице, не решился протестовать слишком явно. В конце концов мы пришли к взаимопониманию.
Взаимопонимание? Какое слабое, банальное слово, неспособное описать ощущения, возникшие, когда Дэниел впервые поцеловал ее после их первой совместной операции, но этим Нора не собиралась делиться с мисс Кларой Пэрриш, хотя их трудности были весьма схожи. Этот момент был слишком личным, как и тот, когда Дэниел поздно ночью застал ее за вскрытием. Хотел прогнать, они повздорили, но каким‐то образом все закончилось тем, что Нора орудовала скальпелем, а новоявленный коллега помогал, придерживая легкие.
Погрузившись в воспоминания, Нора замерла, рука с карандашом повисла над рисунком. Вместо дам в ярких платьях, расположившихся на одеялах вокруг, она увидела, почувствовала Дэниела, сидящего рядом на потертом парчовом диване в ее последнюю ночь в Лондоне.
– Не двигайся, – велела тогда Нора, указательным пальцем приподнимая ему подбородок всего на полдюйма. – Да, вот так.
Потом взяла золотистую пастель вместо каштаново-коричневой и снова сосредоточилась на рисунке, растушевывая блики на волосах. За последние полчаса Дэниел придвинулся ближе, быть может и сам не замечая, как уменьшалось расстояние между ними, но она чувствовала каждый исчезающий дюйм. Пожалуй, стоило отложить краски в сторону и обнять любимого, пока он так близко. Ведь завтра ее здесь уже не будет.
Но никак нельзя взять с собой поцелуи, да и самые яркие воспоминания тоже померкнут. А этот рисунок будет ей утешением, улыбаясь со стены какого‐нибудь итальянского дома.
– Почти готово, – пробормотала она, обращаясь как к себе, так и к нему.
Нельзя уехать, не воспроизведя на бумаге этот широкий лоб и прекрасные каштановые волосы. Его губы, обычно сурово сжатые, научились непринужденно складываться в улыбку, и именно эту мягкую, интимную улыбку она хотела увезти с собой.
– Ты не должна никому показывать этот портрет, – заметил Дэниел, наклоняясь ближе и заглядывая ей через плечо.
Ее рука замерла.
– А почему, собственно? Ты же здесь не… – Нора покраснела и смолкла, не в силах договорить. Она нарисовала только голову и плечи, а Гибсон был в красивом смокинге и при галстуке. Она никогда не видела его без одежды. Конечно, обнаженных людей ей рисовать доводилось, но только мертвых.
– Любому сразу станет ясно, что я смотрю на тебя, – заявил Дэниел. – Мне повезло, что Хорас уже дюжину раз не вышиб из меня дух.
– Он замечает только…
– Он не слепой. – Дэниел указал на рисунок: – Тут сразу видно безрассудно влюбленного…
– Да ладно,
