выходили из Эре-Нергала героями. Мы выползали из его смердящей утробы, как побитые, полудохлые крысы, которых чудом не смыло потоком нечистот. Эхо взрыва, устроенного Харгримом, все еще гудело у меня в голове тупой, пульсирующей болью. Уши заложило так плотно, что собственное сипящее дыхание казалось мне шумом морского прибоя. Я полз первым, цепляясь изодранными в клочья перчатками за склизкие швы тысячелетней кладки. Колени, прикрытые лишь плотной кожей штанов, давно стерлись в кровь о шершавый камень. Каждый локоть давался с боем, будто труба тянула меня назад.
Позади кто-то надсадно кашлял, выхаркивая из груди пороховую гарь и вековую пыль. Я не оборачивался. Просто механически переставлял руки.
Левая рука онемела от кисти до самого плеча. Пальцы, сведенные судорогой, намертво вплелись в жесткие, слипшиеся от черной демонической крови седые волосы. Голова Призывателя, которую я тащил за собой по дну стока, казалась мне самым тяжелым грузом на свете. Она глухо билась о неровности кладки, мертвые зубы клацали о кирпич, а белый ониксовый обруч Венца с матовой жемчужиной то и дело больно впивался мне в костяшки. Абсурдная, дикая ноша. Я — вор, привыкший прятать добычу в потайные карманы, а сейчас волочил за собой отрубленную голову чернокнижника с божественной короной, застрявшей на макушке. Захотелось истерично рассмеяться, но пересохшее горло выдало только жалкий сип.
Уклон трубы пошел вверх. Серый прямоугольник выхода начал стремительно расти.
И тогда я почувствовал его. Воздух.
Он ударил в лицо, как ледяная пощечина. Не пах тысячелетним тленом, серой, кислотой или прокисшей кровью. Просто зола. Обычная, мертвая, сухая зола Пепельных Равнин. Впервые за эти сутки, слившиеся для меня в один бесконечный кошмар, я вдохнул воздух, в котором не было разлито безумие. Этот вдох обжег легкие, будто я хлебнул неразбавленного спирта, — на глазах выступили слезы.
Рука вцепилась в обломанный край железной решетки на выходе. Я подтянулся, стиснув зубы, вытолкнул плечи наружу и перевалился через каменный порог. Тело рухнуло в мягкий серый пепел. Я перевернулся на спину, раскинул руки и просто лежал, жадно хватая ртом этот грязный, пыльный, но невероятно живой ветер.
— Давай, давай, тяни! — раздался хриплый голос совсем рядом.
Чьи-то руки в жестких рукавицах подхватили меня под мышки, оттаскивая от края провала. Я скосил глаза.
Гвардейцы. Люди герцога Валериана, которых Бран увел из башни.
Их было трое. Выглядели они, как восставшие мертвецы: щетина отросла клочьями, глаза ввалились и почернели, лица покрыты грязью и запекшейся кровью. Тот парень, которого еще недавно трясло от каждого звука, теперь, стиснув зубы, тянул за ворот мантии Лиру, помогая ей выбраться из трубы. Рядом солдат со сломанной рукой, неловко работая одной здоровой конечностью, подхватывал вываливающегося следом пыхтящего Харгрима.
Они нас похоронили. Я читал это в их резких, лихорадочных движениях. Сидели на границе мертвого города, слушали этот адский вой, чувствовали дрожь земли — и были уверены, что мы там навсегда остались. И теперь тащили нас из этой дыры так отчаянно, будто вытягивали самих себя с того света.
— Осторожнее, ублюдок, у меня там рана! — прохрипел из трубы Даррен.
Двое гвардейцев тут же переключились на него — бережно, но крепко ухватили нашего бывшего командира за плечи и вытянули наружу. Даррен рухнул в пепел, скрючившись, прижимая ладонь к сочащемуся кровью боку, но на сером лице блуждала слабая, безумная улыбка. Последним, с лязгом и скрипом, выбрался Крэг — отряхнул колени так, будто просто споткнулся на лестнице.
Контуженный молодой гвардеец, отпустив Лиру, торопливо отстегнул от пояса флягу. Шагнул к Крэгу, протянул воду, потом обернулся ко мне — хотел предложить и мне, — но взгляд его вдруг упал ниже, на мою левую руку. Парень замер. Глаза расширились, впившись в мертвую, изувеченную голову Призывателя с обнаженным черепом на одной половине лица. В тусклом свете равнин жемчужина Венца тускло, потусторонне мерцала. Гвардеец побледнел до синевы. Рука с флягой дрогнула. Он инстинктивно отступил на полшага и быстрым, скомканным жестом сложил в воздухе круг — обережный знак Теоса.
Я усмехнулся криво, не разжимая пальцев на волосах мертвеца.
«Твой бог, парень, не спускается в такие глубины, — подумал я. — Нас оттуда вытащил не Свет. Нас вытащил гномий порох, удар секиры и вот этот дохлый кусок мяса, которого ты сейчас так боишься».
Пепел рядом со мной зашелестел под тяжелыми, размеренными шагами.
Я медленно поднял взгляд. Капитан Гаррис.
Командир южных рот выглядел так, будто за эти сутки постарел на десяток лет. Морщины у рта превратились в глубокие рытвины, седая борода слиплась от пота. Доспех превратился в искореженные лохмотья, но спину капитан держал ровно — так держится человек, привыкший отдавать приказы даже стоя на краю собственной могилы.
Гаррис остановился в двух шагах, посмотрел на меня, сидящего в пыли, потом перевел взгляд на мой трофей. Ни отвращения, ни трепета.
Он опустился на одно колено, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.
— Я слышал грохот, — проскрипел он. — Думал, город провалился в Бездну.
— Почти, капитан, — ответил я, с трудом сглатывая сухой ком. Голос звучал хрипло, чужим. — Мы просто громко хлопнули дверью на прощание.
Гаррис едва заметно кивнул. Между нами не было места для благодарностей и сантиментов. Мы жили по разные стороны закона, но понимали друг друга лучше, чем любые дипломаты.
— Бран вывел нас к старым фортам на границе пустошей, — деловито сказал он. — Там безопасно. Что будешь делать дальше, Марек? Контракт герцога сгорел вместе с отрядом. Хочешь — проводим вас до ближайшего гарнизона на Южном тракте. Мы у тебя в долгу. А такое не забывают.
Я смотрел в его суровое лицо. Предложение было щедрым. Эскорт из потрепанных, но опытных бойцов отпугнул бы любого желающего поживиться на дороге. Но я — вор. А воры с королевскими регалиями в мешке не путешествуют в компании солдат, чья верность держится только на честном слове и чувстве долга.
— Благодарю, капитан, — я покачал головой. — Но у нас свой путь, а у вас свои раненые. В большом отряде слишком много шума, а мы любим тишину. К тому же…
Я криво улыбнулся, сплюнул в пепел.
— Хорошая сталь встречается реже золота. Побереги свою для нового нанимателя. Здесь мы расходимся.
Гаррис не стал спорить — понимал логику одиночки. Молча снял с пояса тяжелую флягу в темной коже и протянул мне.
— Южная настойка. Дрянное пойло, но кровь гоняет получше любого лекаря. Оставь себе.
Я принял флягу. Наши руки встретились — его, жесткая, в помятой стальной перчатке, моя — изрезанная, в лохмотьях кожи. Короткое, крепкое рукопожатие сказало все, что нужно: признание, прощание, понимание того, что каждый из
