это сделали, — то, о чем барды будут петь в песнях лет через сто. Только все переврут, конечно.
Я вздохнул, и перед глазами промелькнули лица тех, кто не вышел из Эре-Нергала.
— Мы оставили там многое. И многих, — я говорил ровно, но без привычной ледяной отстраненности. — Гвардейцы Валериана. Наемники, продавшие мечи за герцогские дукаты. Я не знал их имен, мне плевать на их нанимателя. Но они встали щитом к щиту против Слепых Судей и перемалывали упырей, давая нам время. Умерли как солдаты. Заслуживают, чтобы кто-то, кроме их казначея, помнил их последний вдох.
Пальцы левой руки, сжимавшие до этого волосы на голове Призывателя, невольно напряглись.
— И Молчун.
Я произнес это имя — вернее, кличку, которую сам ему дал, — с неохотным, тяжелым признанием.
— Тварь. Голем. Создание из праха и чужой воли. Называйте как хотите. Наниматель послал его следить за нами, как за расходным материалом. Но когда дошло до дела, этот кусок серой пыли не дрогнул. Принял удар, приготовленный чернокнижником. И в последний миг, рассыпаясь в труху, не соврал. Не попытался выслужиться. Просто сказал не доверять никому — и замолчал навсегда. Я видел людей, которые перед смертью вели себя куда менее достойно, чем эта кукла.
Я слегка повернул голову, чтобы краем глаза видеть отряд.
Даррен лежал на пепле, прикрыв глаза, но я знал: он слушает каждое слово.
— Даррен, — голос смягчился, хотя я тут же попытался прикрыть это сарказмом. — Старый упрямый ублюдок. Я оставил тебя в башне. А ты, сломленный, с распоротым боком, протащил себя через полгорода и сел у водостока с арбалетом наперевес. Просто потому, что знал: я пойду именно этим путем. Не будь твоего болта, я бы сейчас догнивал в объятиях упыря. В нашем ремесле за такое убивают, чтобы не оставаться в долгу. А я просто скажу: ты все еще неплохо стреляешь для калеки.
Сзади раздался тихий, болезненный смешок. Даррен не открыл глаз, но губы растянулись в слабой улыбке.
— Харгрим, — я посмотрел на гнома, замершего с наполовину застегнутым подсумком в руках. — Твой порох воняет, ловушки шумят, как стадо пьяных троллей, а характер невыносим. Ты меряешь жизнь и смерть в унциях селитры и качестве заклепок. Но, клянусь Теосом, твои взрывы дважды спасли наши шкуры. Вернемся — куплю тебе тот бочонок светлого эля, о котором ты столько ныл.
Гном недовольно засопел, попытался нахмуриться, но я видел, как блеснули его глазки-бусинки — довольные до крайности.
— Крэг, — я взглянул на гиганта, подставившего лицо ветру. — До сих пор не уверен, есть ли в твоей голове мысли сложнее «бить» и «не бить». Но та простота, с которой ты швырнул свою драгоценную непроклятую секиру прямо в толпу мертвечины, не раздумывая ни секунды, чтобы освободить нам путь… это стоит больше любых слов.
Здоровяк медленно моргнул, переваривая услышанное, и серьезно кивнул.
— Секира была хорошая. Но маленькая волшебница и бородатый человек — лучше, — прогудел он.
Я перевел взгляд на Лиру. Она сидела, обняв колени, синяя мантия изорвана в клочья, а на перепачканном лице застыла странная, светлая усталость.
— Пташка, — я усмехнулся, и на этот раз тепло. — Пришла в этот город запуганным ребенком, который прятался за чужие спины и боялся собственной тени. А уходишь человеком, который жжет упырей голыми руками и разгадывает древние проклятия там, где ломаются ветераны. Если в твоей Коллегии все такие недоучки, архимагам стоит начать бояться.
Лира опустила глаза, щеки снова залил румянец, но она не отвернулась — только крепче прижала к груди сверток с ониксом.
Наконец я посмотрел на Брана. Горец сидел рядом с ней, опираясь на обломанный меч, и его фирменная ухмылка проступала даже в тусклом свете равнин.
— И ты, рыжий дикарь, — я покачал головой. — У тебя был шанс. Ты вывел солдат, был на свободе. Мог давно топать к Южному тракту, насвистывая похабные песенки. Но вернулся в мышеловку. Полез обратно в стоки, чтобы вытащить наши задницы. Это было феноменально глупо. И за это я, так и быть, позволю тебе нести мой мешок до ближайшего трактира.
Бран расхохотался — громко, раскатисто, хлопнул себя по бедру. Харгрим не выдержал и тоже заскрипел смехом. Даррен слабо улыбался. Гвардейцы переглядывались, и на изможденных лицах впервые проступила тень облегчения.
Этот смех был бальзамом на открытую рану. Мы были грязными, израненными, воняющими смертью наемниками. Но живыми.
Я отвернулся от них, снова обратив лицо к Эре-Нергалу.
— Самое трудное позади, господа, — сказал я, и в голосе прозвучало то самое, знакомое, вороватое предвкушение. — Мы залезли в карман к богу, пережили его пробуждение, переиграли чернокнижника с его демонами. Осталось самое простое и сладкое ремесло на свете.
Я поднял руку с флягой, салютуя черным шпилям мертвого города.
— Дорога домой. Прощай, Эре-Нергал. Спасибо за гостеприимство, прекрасные виды и занимательные беседы со статуями. Но, если честно, постель у тебя жестковата, а соседи слишком шумные. Мы, пожалуй, пойдем.
За спиной раздался дружный, надтреснутый гул одобрения. Харгрим что-то гаркнул на древнегномьем, Бран присвистнул. Это было почти счастье. Хрупкое, пахнущее порохом, но настоящее.
Я улыбнулся, предвкушая звон монет и горячую воду в лохани. Пора было уходить.
Я начал разворачиваться, перенося вес на правую ногу, чтобы шагнуть прочь от обрыва.
И в этот самый момент, когда я уже представлял будущую попойку в теплой таверне, голова Призывателя, лежавшая на пепле, шевельнулась. Не от ветра.
Правая половина лица Призывателя — голая желтая кость без плоти — оставалась мертвой. Но левая, изуродованная гримасой боли, начала меняться. Истлевшие, покрытые струпьями веки дрогнули с сухим, бумажным шелестом. Медленно поползли вверх. Единственный глаз открылся. Это был уже не мутный, залитый кровью глаз старика, которого я пробил арбалетным болтом. И не белесая слепая пленка обычной нежити. На меня смотрела тьма. Живая, клубящаяся, с мириадами крошечных серебристых искр внутри. В этом взгляде не было ни ярости, ни голода — только чистое, ледяное торжество. Торжество существа, тысячелетиями ждавшего, пока кто-то откроет нужную дверь, и теперь дождавшегося.
За спиной оборвался смех. Харгрим подавился воздухом. Крэг издал низкий, утробный звук — так рычит зверь, почуявший пламя. Я слышал, как лязгнули клинки, выхваченные Гаррисом и его людьми, как скрипнула тетива арбалета в руках Даррена.
Но никто не сдвинулся с места. Всех парализовала аура, исходящая от куска мертвой плоти, лежащей в пепле.
Сухие, растрескавшиеся губы Призывателя медленно, с влажным треском, растянулись в широкой, неестественной улыбке. Обнажились серые зубы. Из приоткрытой пасти вырвалось тихое сухое шипение. Потом оно переросло в скрежет, будто два ржавых клинка терлись друг о
