Единственный великий случай, когда я видел его с огненными глазами или пылающими, и видел все не только про него, но и Америку, всю Америку, как разложилась она по понятиям у меня в мозгу, был когда, в Мексике, только что взорвавши огромную драную сигару марихуаны в пустыне, запаркованной перед каменной хижиной семейства, чья мать, пока сыновья ее ленятся в мушиной двери, двери, что была не только сонным арендуемым жильем мух в спячке и барабан-боя, но и братьев и двоюродных, мужескаго полу, с глядящими назад ногами в пыли, не вахлаков каких-нибудь, paisanos, кошаков пампасов, людей кампо, шла назад в зеленой танцующей тени хорошо рассаженных деревьев, плывущих в свежем, ну или относительно свежем полуденном ветерке из-за юкки и пейотля, и чокнутых сорняков и дующей песчаной пыли, где дочери молотили ужин и мычали маленькие сонные песенки, что как ветер, дожидаясь схода ночи и башни, и колодца (воззренье и воображенье), усталая старая мексиканская мать, но счастливая и среди своих, в бесцветном саванном фартуке, что больше как огромные платья голландских военных флотов на старых черных оттисках, сгорбилась покорно и серьезно загрести своею закрытой ладонью и как бы доит длинный худой сухой стебель, что тарахтел погремушками стручколистков в бумажку, которую она держала раскрытою под ним другой рукой, в фартук, швыряя осадок, как пшеницу с фургона, скукоженные зеленые жженые конгломерации трескучей сорняколиствы, коя есть марихуана. По завершеньи сего неимоверного бомбовоза, и покуда Коди ехал обратно в город, чтоб мы провели свой день в борделе, и деньги у нас в карманах, и ехать некуда, и в чужой земле, и улетевши, и на солнышке, я поглядел на него (пока он сидел, откинувшись, едя на пяти милях в час сквозь узкие оштукатуренные проулки, что были улицами, с темными глазами, глядевшими из всевозможных внезапных уголков, как если б были мы в Полуденной Земле, а не в Мексике (знаменитой своею ночью) и пока, учтиво выслушивая наставленья, как проехать, от сладкого и наивного маленького мексиканского кошака (девятнадцать), который подсадил нас, влево, вправо, derecha, izquierda, указаньями, на что Коди отвечал грандикрасноречивыми пурпурными мантиями Даев, и Все-Вернов, и Я-Тебя-Слышу-Чуваками, тот же пацан засветивши нам своего новорожденного сына на тот чуток, что мы были в таком улете, что нам он показался ангелом, внезапно явленным чайноголовым торчкам в Торчильном Городе Моложавым его Мэром, чья Прелестная Супруга, Бывшая Простой, как Руфь в Кукурузе, наблюдала из темной Алжирской двери (со златом в камне) наконец, чувствуя себя в мире до того покойно, откинувшись назад, кустистовласый от внезапного дикого прихода (американцы никогда не курят марихуанные сигары), что, должно быть, взорвало ему верхушку, да и волосы с нею вместе, удивленный, разрумянившийся, моргая, глядя вниз рассмотреть баранку той старой колымаги-«форда» 37-го, что мы пригнали сюда аж из Денвера по множеству пыльных кустистых миль, сбегающих грубо вниз по позвоночнику Америк, поглядеть, держится ли руль, но на самом деле в полном владенье всего своего соображалова и радостей, и фактически настолько совершенно и божественно сознавая всякую мелочь до последней, дрожащую каплею росы в мире, либо сидя, как антикварный образец бумажной «елочки» на незначительном зеленом столе где-то на белом свете, сознавая свеченье в желудке, связанное с силою его отца, сознавая себя и Шёрмена на заднем сиденье, улетевшего и тупого, и пацана, городок, день, год, следствие, и время, минующее всех нас, и однако же всегда на самом деле в норме, что он вдруг весь осветился, как солнышко, и стал весь розов, как розный шарик, и прекрасный, как Фрэнклин Делано Рузевелт, и сказал, издаля с, может, десяти минут, часа или года, или лет назад: «Да!» В тот миг я решил никогда этого не забывать (даже покуда оно происходило); Коди был так велик, так великолепен, что уму непостижимо – он был безоговорочно величайшим человеком, кого я когда-либо знал. Вам известно, что теперь я сознаю и оглядываюсь, и вижу, что вначале он заставлял всех курить чай для того, чтоб они смотрели на него в своих первоначальных девственных оттягах, которым больше никогда не повториться?…гад это чуял. Однако он ангел. Я его брат, вот и все.
Но довольно о моем величайшем враге – потому что покуда я видел его ангелом, богом итакдалее, я еще и видел его дьяволом, старой ведьмой, даже старой сукой сразу с начала и всегда и впрямь думал и думаю посейчас, что он умеет читать мои мысли и преднамеренно их прерывать, чтоб я смотрел на мир так же, как он сам. Ревнивый, с головы до пят. Если он чего не переваривает, Вэл Хейз перво-наперво сказал в 1946-м, так когда люди ебутся, а он не участвует, то есть, не только в одной комнате, но и на одном этаже или в доме, или на одном свете. И я обнаружил, что он терпеть не может, если люди разговаривают или высказывают мысль, или даже думают в одном с ним мире. Он чувствует, что незаменим для своей жены, детей, своих бывших жен, меня, и эт – то было б Небесами, или Временем, или Чем Угодно. Он боится смерти, очень осторожен, скрытен, дотошен, подозрителен, насторожен, полурядом с вещью – краем глаза он все время болтает об опасности и смерти. Он уверовал в бога сразу же, когда взорвался в Ч и тот приход в 1948-м, так мне и сказал сразу же, пока мы ехали сквозь ночь через океаны дождя и опустошенья Глухомани и Темных Городов. Ужиная, он постоянно подпихивает жену свою в бедро и ссасывает соки с уст ее, и по-доброму похлопывает ее по голове и шлепает яблочным соусом из банки своим детям (своим дочерям) на тарелки, пьет молоко из бутылки, едва ль позволил бы мне стакан, сам выделяет «Нескафе» по чашкам, бегает с хлебом в руке, а хлеб у него всегда завернут в сэндвич вокруг вечернего мяса, к плите, сам разбирается с сомнительными чугунными конфорками старой печки с шаткими прыжками и равновесьями, и Улюлюкает, как У. К. Филдз: «Гля вон! гля! гля! агааа!» Все возбудились в этом году насчет Марлона Брандо в «Трамвае под названием „Желанье“»; да у Коди талия тоньше и больше руки, лично знал Эбнера Ёкема в Озарках (Марлон Брандо на самом деле Эл Кэпп), у него, вероятно, побольше биты и ловецкие перчатки, носит недельной-давности футболки, покрытые младенческой тошнотой, он как машина в ночи, мастурбирует пять или шесть раз в день, когда у него жена болеет (фактически все время), у него личные тайные тряпицы по всему дому (которые я видел), пишет с суровым и величавым достоинством под послеужинными лампами с мускулистой изогнутой шеей три или четыре раза половиной, может пробежать 100 меньше чем за 10 чистыми, передать пас на 70 ярдов, прыгнуть в длину 23 фута, прыжок в длину с места 11 футов, толкнуть 12-фунтовое ядро 49 футов, метнуть 150-фунтовую шину вверх на 6-футовую стойку всего одной рукой и с колена, по ночам играет в пинокль с мальчишками в теплушке, иногда носит обвислую черную шляпу, был чемпионом по ходьбе в Совместном Исправительном Заведении Штата Оклахома, расцепляет и перенаправляет по стрелкам поэтичные старые грязные товарные вагоны с холмов Мэна и Арканзо, твердо стоит на ногах, когда 100-вагонный товарняк лязгает себе к нему в зубодробительном реве веночка, водит трахому-«понтиак» 32-го (Зеленый Шершень) так же хорошо, как универсал «шеви» 50-го, четко и быстро (Я вижу, как голова его подскакивает мне на глаза из моря голов в машинах на Маркет-стрит, девчонки толпятся у колокола и зеленого света перехода средь конторщиков и всяких Бартлби, и Пулэм-Эсквайров, и Викторов Мэтьюров Калифорнии, китайские девушки, соблазнительные конторские девушки в тугих юбочках, что китаят по бокам их колен, и сок каплет у них по ногам) (да я б мог нарассказать вам таких историй, что болт у вас встанет) и «Ух» «Да!» «Ты гля тока на эту вот!» И еще мы врубаемся в легавых, не как в легавых, а, скажем: «Вишь? тот вон стоит весь зависший на боли в шее, он все шею себе трет, тока и стоит там, работает, мыслит, шея его беспокоит».
В темных и трагичных сортировочных ночах Сан-Франсиско, как те так давно в Денвере, мы везем большеглазую детвору вдоль старых красных товарных вагонов – «Эри, 15482», «Мизури, Кэнзас, Тексас, 1290», «Объединенная Тихоокеанская, Дорога Дизель-Экспрессов, 12807» – мы миновали старого ковбоя-стрелочника в его хижине, также эксцентричного сигнальщика с красным флажком, штаны с узкими манжетами, бурая фетровая шляпа, но как в цирке, пламенно-желтые, хотя на самом деле грязные перчатки, странное розистое обветренное выражение на лице, в ухе у него карточка, у ног табличка «Работают Люди», также обычные галантерейные стрелочники в синих рубашках, что ездят на работу из береговых горных туманов и шквалов внутренних бухт и стоят посреди ночи все мертвые и покинутые, мы проезжаем столовку, ныне закрытую, паводок заливной воды с ее нефтями и шлепающими лодкоящиками, и судами в пяти кварталах отсюда, сидящими на все том же старом Пенанге, мы проезжаем оранжевые утлые желдорожные багажные тележки, курящиеся «пулманы», опочившие на тупиковом блоке, старых носильщиков, красноглазых и плюющихся, переходя через пути, пых-дым локомотива, ночь, старые грустные сортировки жизни и моих отцов. «Вот что ты станешь делать, когда тормозишь – вон стрелочник, только ты-то будешь снаружи на горном склоне или подбирать лишний паровоз для перегона, легче-давай, легче-давай, вон знак стоит, вон фонарем машут, всегда носи с собой свой фонарь тормозного кондуктора». Он как-то сказал, что им и человека убить можно. «Чувак, я по улету больше в неистовства не впадаю», – говорит он мне, и я знаю, в прошлом мы улетали высоко, потому что были молоды, у нас случались девственные оттяги юности и смерти. «Пора девочек спать укладывать». Мы едем обратно к его скрюченному домишке[54] на Русском холме, вклиненному и потерявшемуся на узенькой неведомой боковой улочке, и сажаем золотых девочек в розовую ванну, их игрушки и маленькие оборвыши-пыли лежали, кукольно-дремля, под кухонной плитой, покуда в ночи сладко они вдыхали мир и надежность отчего их дома, материной заботы, ангелов ангельских, дщерей человечьих, детей Божьих. Смутно в кухне, у дверки в кладовую, расписанной Эвелин, висит коллекция «В наших захолустий» и «Майоров Хуплов», пришпиленных старым непрерывным Коди.
