Горы дышат огнем - Веселин Андреев

здесь! — и радость переполняет меня, вытесняя все остальные чувства. Приветствуя собравшихся, поднимаю вверх кулак. Чего-то не хватало мне, когда я испытывал теплое чувство, глядя на родные места. Теперь знаю: не хватало вот этих людей, вот этих лиц, освещенных трепещущим пламенем горящих в очаге веток терна. «Здравствуй, бай Кольо!» — «Здравствуй, Гошо, добро пожаловать!» Мы пожимаем друг другу руки. Его подбородок и верхняя губа дрожат. Мы не привыкли целоваться и только неловко обнимаемся. Тетя Пенка целует меня, как мать: «Смотри, каким взрослым мужчиной стал!» Это не мешает бай Ивану Камберу чертовски свирепо посмотреть мне в глаза: «Ну, куда же ты направилось, дитя?» «Здравствуй, партизан!» — Гичо чуть не раздавил мои пальцы своей ручищей; глаза его молодо сверкают. А Коце Цончев из Лыжене, обнимая меня, глуховатым голосом повторяет: «Ну, воевода!» Я никакой ые воевода, но он не может иначе — ведь я партизан!

Стоянчо деликатно держится в стороне, чтобы не мешать нашей встрече. Я подумал: разве ему не тяжело вдали от своих? Потом он мне рассказал, что очень радовался за меня, и я понял, какое у него большое сердце: чужую радость он воспринимал как свою, умел разделить и чужую печаль. В тот же вечер для пирдопчан он стал «нашим Стоянчо».

Я не был в родных местах два года. Мы не могли наглядеться друг на друга. Я испытывал чувство гордости оттого, что здесь собрались все, с кем мне нужно было поговорить, а они потому, что я — партизан.

Кто бы мог подумать, что из всех собравшихся на этой встрече суждено впоследствии погибнуть именно Коце? Может, поэтому я пишу о нем с большей любовью, чем о других? Нет, я в этом уверен! Жизнерадостному Коце трудно было усидеть на месте. Его немного выпуклые, будто удивленные глаза, улыбка, обнажающая белые зубы, лишь подчеркивали его открытый, доверчивый характер. Одна его улыбка исключала всякую мысль о возможной смерти!

Коце был самым молодым в околийском комитете партии. Во время непринужденной беседы я невольно подумал, что и здесь люди довольно пожилые. Бай Кольо — участник Сентябрьского восстания, ему уже за пятьдесят. И брат его Гичо немолод. Тяжелый труд изнурил его, и выглядел он старше своих лет. Однако, когда речь зашла о том, что настало время отдать все силы борьбе, бай Иван сказал: «Хорошо старому волу, он уже привык ко всему!» И согнул шею, чтобы показать, кто этот старый вол. Тетя Пенка выглядела молодо, я не могу припомнить ее возраста.

Конечно, некоторые пирдопчане находились сейчас вдали от дома, участвовали в борьбе в других местах. Но не могу скрыть, с какой горечью и гневом думал я о тех, кто совсем недавно считался нашим, а сейчас забился подальше в угол. Больно было мне за Пирдоп. По-настоящему больно.

Этих людей я знал с детства. Знал, что они прошли суровую проверку в сорок первом. И все же тогда многое было еще теорией, а сегодня это — практика, реальная необходимость повседневной борьбы, прощание с мирной жизнью, опасность гибели. Об этом я и пытался сказать простыми словами. И не ждал одобрительных возгласов «Правильно!», «Согласны!». Мне достаточно было видеть, как лица становятся строгими и решительными, почувствовать, что сердца зажигаются жаждой борьбы.

Бай Кольо поплевал на три пальца. Эта привычка осталась у него с тех пор, когда он работал продавцом в кооперативе: так он увлажнял пальцы, чтобы взять конверты, повешенные на проволоку. Этот жест был равнозначен засучиванию рукавов, перед тем как взяться за работу. Тетя Пенка улыбалась, стараясь ободрить меня. (Вскоре ее постигло горе — погиб Тиньо, ее первенец.) Камбера набычился, спрятал голову в воротник шубы: старый вол знал свое место в жизни. Гичо махнул рукой в сторону гор: «Веди нас! Пошли туда!» Коце стукнул кулаком по колену: «Дадим им жару!»

Мне хотелось сказать: «Благодарю вас, дорогие мои!» Но кто я был такой, чтобы их благодарить? Наступит день, и народ принесет им свою благодарность. Впрочем, не ради этого поднимались они на бой.

Я знал, что околийский комитет действует самостоятельно, и это был первый случай, когда с ними говорил представитель отряда. Теперь мы и на самом деле встретились.

Я объяснил, что Чавдарский районный комитет не подменяет ни околийский комитет, ни чавдарского партийного организатора — секретаря околийского комитета. Мы только помогаем и стараемся поддерживать связь. Чувство неловкости, невольно возникавшее оттого, что нам будто бы приходилось руководить товарищами, которые были старше многих из нас и по возрасту, и по партийному стажу, рассеялось, когда выяснилось, что мы берем на себя работу в околии. Это было неизбежно: полиция прекрасно знала всех членов комитета и поэтому они не могли ходить по селам.

А когда мы расстались, меня вдруг охватило чувство вины перед ними. Нам-то легко — мы пойдем безлюдными тропками, и если нас встретят, то еще неизвестно кто кого. А им, безоружным, надо пробираться мимо патрулей, скрываться от глаз легионеров, от болтливых соседей. Мы не суеверны, но я молчал и долго смотрел им вслед, мысленно заклиная их от всех бед...

Я не могу, приятель, проделать сегодня с тобой весь тот путь, который мы прошли со Стоянчо, да это и не нужно. Мы преодолевали большие расстояния, недосыпали, недоедали.

Все было на нашем пути: и трудности, и веселье. Но самое главное — Стоянчо. Он стал для меня родным и близким.

Однажды нам предстояло встретиться с пирдопскими товарищами. Мы долго ждали, но они все не появлялись. Дело между тем было важное.

— Ты знаешь дом бай Кольо? Пойдем к нему! — решительно предложил Стоянчо.

Мы знали, что в город вошла крупная полицейская часть, да и объявленная воздушная тревога держала власти настороже. Тем людям, к которым мы направлялись, пришлось бы пойти на большой риск.

— Я понимаю! Я не люблю рисковать, но так надо!

Я уже знал настойчивость и хладнокровие Стоянчо.

Вдоль реки, шум которой заглушал наши шаги, мы вошли в город. Идем затаив дыхание. Потная рука сжимает пистолет... Вдруг огонек! Мигает, разгорается и гаснет. Сигарета в руках одного из полицейских на посту.

Чуть мы на них не нарвались!

И все же дело сделали. Для Стоянчо дело было олицетворением всего, что мы называем преданностью, самоотверженностью, совестью...

...Это уже вторая бессонная ночь. Мы идем от Лыжене и около четырех утра приходим в Челопеч. В доме бай Сандо тепло, у нас слипаются веки. Однако оставаться рискованно, надо спешить к мирковской