хочется каяться, милые сестры. Томится душа моя. Покаюсь вам и уж больше никому, никогда... Скажу сию минуту.
(Тихо.) Это моя тайна, но вы всё должны знать... Не могу молчать...
Пауза.
Я люблю, люблю... Люблю этого человека... Вы его только что видели... Ну, да что там. Одним словом, люблю Вершинина...
О л ь г а (идет к себе за ширму). Оставь это. Я все равно не слышу.
М а ш а. Что же делать! (Берется за голову.) Он казался мне сначала странным, потом я жалела его... потом полюбила... полюбила с его голосом, его словами, несчастьями, двумя девочками...
О л ь г а (за ширмой). Я не слышу, все равно. Какие бы ты глупости ни говорила, я все равно не слышу.
М а ш а. Э, чуднáя ты, Оля. Люблю — такая, значит, судьба моя. Значит, доля моя такая... И он меня любит... Это все страшно. Да? Не хорошо это? (Тянет Ирину за руку, привлекает к себе.) О моя милая... Как-то мы проживем нашу жизнь, что из нас будет... Когда читаешь роман какой-нибудь, то кажется, что все это старо, и все так понятно, а как сама полюбишь, то и видно тебе, что никто ничего не знает и каждый должен решать сам за себя... Милые мои, сестры мои... Призналась вам, теперь буду молчать... Буду теперь, как гоголевский сумасшедший... молчание... молчание...
Входит А н д р е й, за ним Ф е р а п о н т.
А н д р е й (сердито). Что тебе нужно? Я не понимаю.
Ф е р а п о н т (в дверях, нетерпеливо). Я, Андрей Сергеич, уж говорил раз десять.
А н д р е й. Во-первых, я тебе не Андрей Сергеич, а ваше высокоблагородие!
Ф е р а п о н т. Пожарные, ваше высокородие, просят, дозвольте на реку садом проехать. А то кругом ездиют, ездиют — чистое наказание.
А н д р е й. Хорошо. Скажи, хорошо.
Ф е р а п о н т уходит.
Надоели. Где Ольга?
О л ь г а показывается из-за ширмы.
Я пришел к тебе, дай мне ключ от шкапа, я затерял свой. У тебя есть такой маленький ключик.
Ольга подает ему молча ключ. Ирина идет к себе за ширму; пауза.
А какой громадный пожар! Теперь стало утихать. Черт знает, разозлил меня этот Ферапонт, я сказал ему глупость... Ваше высокоблагородие...
Пауза.
Что же ты молчишь, Оля?
Пауза.
Пора уже оставить эти глупости и не дуться так, здорово-живешь... Ты, Маша, здесь, Ирина здесь, ну вот прекрасно — объяснимся начистоту, раз навсегда. Что вы имеете против меня? Что?
О л ь г а. Оставь, Андрюша. Завтра объяснимся. (Волнуясь.) Какая мучительная ночь!
А н д р е й (он очень смущен). Не волнуйся. Я совершенно хладнокровно вас спрашиваю: что вы имеете против меня? Говорите прямо.
Голос В е р ш и н и н а: «Трам-там-там!»
М а ш а (встает, громко). Тра-та-та! (Ольге.) Прощай, Оля, Господь с тобой. (Идет за ширму, целует Ирину.) Спи покойно... Прощай, Андрей. Уходи, они утомлены... завтра объяснишься... (Уходит.)
О л ь г а. В самом деле, Андрюша, отложим до завтра... (Идет к себе за ширму.) Спать пора.
А н д р е й. Только скажу и уйду. Сейчас... Во-первых, вы имеете что-то против Наташи, моей жены, и это я замечаю с самого дня моей свадьбы. Если желаете знать, Наташа прекрасный, честный человек, прямой и благородный — вот мое мнение. Свою жену я люблю и уважаю, понимаете, уважаю и требую, чтобы ее уважали также и другие. Повторяю, она честный, благородный человек, а все ваши неудовольствия, простите, это просто капризы...
Пауза.
Во-вторых, вы как будто сердитесь за то, что я не профессор, не занимаюсь наукой. Но я служу в земстве, я член земской управы и это свое служение считаю таким же святым и высоким, как служение науке. Я член земской управы и горжусь этим, если желаете знать...
Пауза.
В-третьих... Я еще имею сказать... Я заложил дом, не испросив у вас позволения... В этом я виноват, да, и прошу меня извинить. Меня побудили к тому долги... тридцать пять тысяч... Я уже не играю в карты, давно бросил, но главное, что могу сказать в свое оправдание, это то, что вы девушки, вы получаете пенсию, я же не имел... заработка, так сказать...
Пауза.
К у л ы г и н (в дверь). Маши здесь нет? (Встревоженно.) Где же она? Это странно... (Уходит.)
А н д р е й. Не слушают. Наташа превосходный, честный человек. (Ходит по сцене молча, потом останавливается.) Когда я женился, я думал, что мы будем счастливы... все счастливы... Но Боже мой... (Плачет.) Милые мои сестры, дорогие сестры, не верьте мне, не верьте... (Уходит.)
К у л ы г и н (в дверь встревоженно). Где Маша? Здесь Маши нет? Удивительное дело. (Уходит.)
Набат, сцена пустая.
И р и н а (за ширмами). Оля! Кто это стучит в пол?
О л ь г а. Это доктор Иван Романыч. Он пьян.
И р и н а. Какая беспокойная ночь!
Пауза.
Оля! (Выглядывает из-за ширм.) Слышала? Бригаду берут от нас, переводят куда-то далеко.
О л ь г а. Это слухи только.
И р и н а. Останемся мы тогда одни... Оля!
О л ь г а. Ну?
И р и н а. Милая, дорогая, я уважаю, я ценю барона, он прекрасный человек, я выйду за него, согласна, только поедем в Москву! Умоляю тебя, поедем! Лучше Москвы нет ничего на свете! Поедем, Оля! Поедем!
З а н а в е с
ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
Старый сад при доме Прозоровых. Длинная еловая аллея, в конце которой видна река. На той стороне реки — лес. Направо терраса дома; здесь на столе бутылки и стаканы; видно, что только что пили шампанское. Двенадцать часов дня. С улицы к реке через сад ходят изредка прохожие; быстро проходят человек пять солдат.
Ч е б у т ы к и н в благодушном настроении, которое не покидает его в течение всего акта, сидит в кресле, в саду, ждет, когда его позовут; он в фуражке и с палкой. И р и н а, К у л ы г и н с орденом на шее, без усов, и Т
